Отец.
И вся я тут же вытягиваюсь струной, плечи расправляются, спина ровная. Щёлк – и я уже не напуганная девчонка, а идеально собранная кукла.
Модельная улыбка на лице, будто её вырезали из пластика.
Я, не дыша, двигаюсь к столовой. С каждым шагом напряжение тянет за собой, будто я в клетке и цепь рвётся на шее.
Вхожу – и сразу вижу всю картину: отец во главе стола, мачеха с бокалом вина, сестра, лениво листающая телефон. Всё как на картинке.
Семейный ужин.
– Ты сегодня долго, – голос отца глухой, жёсткий, с привычной интонацией контроля. Не спрашивает. Отчитывает. – Почему?
– Ох, папуль, ты уже вернулся! – выстреливаю, делая голос звонким, радостным, почти визгливым. – Привет! Ой, да мы с Кайсаром засиделись. Прости, никак не могли разойтись… Я хотела раньше, но он настаивал…
Слова слетают с губ, как шелуха. Враньё, упакованное в блестящую обёртку.
А внутри меня колотит паника, что всё вот-вот сорвётся. Что отец посмотрит в глаза и увидит: я лгу.
– А, – отец кивает. – Ну раз с Кайсаром, тогда никаких вопросов. У него очень хорошая семья, Николь.
– Да-да, я знаю.
– Тебе нужно держаться к нему ближе. Надеюсь, ты меня не подведёшь. Садись.
Взмах ладони – и я тут же юркаю на пустой стул. Сажусь, складываю руки на коленях, ровно, чопорно.
Сердце гулко бухает в груди, как молот в кузнице. Нервничаю так, что щёки вспыхивают.
Сбоку Кристина строит мне глазки, заглядывает, пытаясь мигами узнать что-то про Рахимова.
Я резко отворачиваюсь. Нет, сестрёнка, сейчас не время для сплетен о моём персональном кошмаре на байке.
А отец не замолкает. Вилка царапает по тарелке, и вместе с этим – бесконечная ода Кайсару: умный, амбициозный, перспективный, семья на высоте.
Ну конечно. Ещё чуть-чуть – и папа сам предложит помолвку.
Осталось только белых голубей выпустить и вручить мне кольцо с огромным бриллиантом, который весит больше, чем мой мозг после всего этого кошмара.
– Пап, – начинаю осторожно. – У нас с Кайсаром всё хорошо. И серьёзно. Но…
– Но? – его тон мгновенно холодеет. – Какие могут быть «но»?
– Ой. Я просто не хочу пока с ним говорить много о серьёзном. Знаешь, он… Как бы это правильно сказать… Ну, не хочу спугнуть его. Ты же знаешь парней в его возрасте. Опасаются ответственности. Поэтому нужно аккуратно. Ты ведь учил меня быть мудрой.
Я улыбаюсь. Натянуто, так, что уголки губ словно резинкой держатся, а внутри нервы трещат, как тонкая струна, готовая оборваться.
Отец смотрит внимательно, слишком внимательно. Его глаза – словно сканер, просвечивают меня насквозь, и мне становится холодно под этим взглядом.
– Умница, – кивает он наконец. И внутри меня резко отпускает. – Ты меня очень радуешь, Николь. Я так рад, что ты не пошла характером в свою мать.
Слова вонзаются ножом. Внутри всё сжимается, будто сердце сдавили ледяной рукой. Мама...
Одно напоминание о ней – и сразу боль, горькая, тяжёлая. Глаза предательски жгут, будто накатит вот-вот, но я заставляю себя моргнуть и отогнать.
Не сейчас. У меня и так день был, как поездка на американских горках без ремня безопасности. Я не выдержу ещё и этого.
Я отмахиваюсь внутри. Глотаю боль. Складываю руки на коленях и замираю, делая вид, что просто благодарно улыбаюсь отцовской похвале.
Остальной разговор проходит более спокойно. Ну насколько это вообще возможно.
Атмосфера всё равно вязкая, напряжённая, как густой сироп, в котором застряла.
Слова прилипают к языку, я тщательно подбираю каждую фразу, чтобы не задеть ни одной грани отцовского настроения.
Я едва не с реактивной скоростью вылетаю из-за стола, едва отец кивает, мол, можешь идти.
С трудом сдерживаюсь, чтобы не побежать по лестнице, и только за дверью своей комнаты позволяю себе сорваться.
Хлопок двери – и я прижимаю дрожащие пальцы к горящим щекам.
Я задыхаюсь – то ли от усталости, то ли от того, как весь день приходилось держать лицо, играть идеальную куклу.