– Ну, знаешь ли, – я вспыхиваю, рывком приподнимаясь на локтях. – Мои поступки повлияют на моего отца. У него репутация и…
– У него, – цедит он. – Ты каким хером к его репутации? Или боишься потерять золотую карточку?
Я с грохотом падаю обратно на матрас, откидываюсь, натягивая одеяло до подбородка, и зло пыхчу, как паровоз.
Горячий ком раздражения крутится в груди, распирает изнутри. Ямин, этот гад, снова достал меня до белого каления.
Я пытаюсь снова вернуться к звёздам. Смотрю вверх, ищу то спокойствие, которое только что жгло меня светом.
Но оно не возвращается. Я вижу созвездия, вижу сияние, но вместо умиротворения внутри – буря. Всё кипит, клокочет, мешает дышать.
– Дело не в карточке, – огрызаюсь, не выдержав. – Я не какая-то избалованная мажорка!
– Я этого и не говорил, – цокает он, перекатывая сигарету между пальцами. – Просто подметил, что ты оправдываешься другими. Но делаешь всё для себя. Признаешь это – будет жить проще. Я делаю то, что хочу. И живу свободно. А ты прикрываешься и сама себя тянешь на дно.
– Это не так! Тебе не понять! Можно подумать, что… Что твоя мама вот отлично относилась бы к тому, что ты дерёшься и закон нарушаешь!
Тишина падает мгновенно.
Ямин затягивается, выпускает дым в сторону, и только после этого говорит:
– Моя мама мертва уже лет семь.
– Ох… – вырывается тихо, почти беззвучно.
Внутри всё сжимается, как будто кто-то сдавил сердце. Горечь накатывает мгновенно, глухая, вязкая.
Становится так больно, будто эта новость ударила и по мне. Я глотаю воздух, но он тяжелее, чем был минуту назад.
Мне стыдно, что ляпнула, не подумав, что ткнула пальцем туда, куда не имела права. Я ведь не знала. Но от этого легче не становится.
– Прости, – выдыхаю шёпотом, голос дрожит, как будто слова отдаются эхом внутри. – Ямин, я не… Мне жаль.
– Забей, – он скалится. – Не нуждаюсь в жалости.
– Ты такой придурок! Я не тебя жалею, но мне жаль. Понимаешь? Жаль, что так вышло. Я знаю, какого это – расти без мамы. Насколько это сложно. Даже если рядом есть другие близкие. Это не одно и то же. Никакая тётка, никакая бабушка или мачеха не заменят. Это дырка, которая не затягивается. И она болит. Всё время.
Я запинаюсь, пальцы стискивают ткань одеяла. Внутри гудит. Тяжело, но честно. Я слишком хорошо понимаю, каково ему.
В груди горечь, в животе пустота. И это всё – грусть и боль, как будто чужая рана отозвалась во мне собственной.
– Твоя мать тоже мертва? – Ямин уточняет. – Я слышал, что тебя мачеха воспитывает…
– Нет, – выдыхаю так тихо, что почти неслышно. Не понимаю, почему вообще тянет откровенничать с ним. – Нет, она жива. Но… Мы редко видимся.
– Почему?
Я оборачиваюсь и замираю. Ямин перевернулся набок, уперевшись локтем в матрас. Его взгляд – внимательный, слишком близкий.
У меня пересыхает во рту, дыхание сбивается. Внутри жарко, будто меня поймали на чём-то слишком личном.
– Давай так, – предлагаю неожиданно для самой себя. – Вопрос за вопрос. Я рассказываю тебе, а ты – мне. Сыграем?
Глава 26.1
Я не понимаю, почему готова откровенничать с ним. С Ямином, который доводит меня до белого каления одним словом, одним движением брови.
Растерянность сбивает дыхание. Я злюсь на себя за эту слабость. Внутри всё клокочет: как можно доверять человеку, от которого сердце обычно колотится от ужаса, а не от тепла?
Я пытаюсь найти оправдание. Может, дело в том, что Рахимову плевать на всех вокруг?
Он наверняка даже не запомнит ничего из того, что я скажу. Пропустит мимо ушей, как ненужный шум.
Я уговариваю себя именно этим: он забудет, он не обратит внимания. Но сердце стучит слишком громко, выдаёт меня.
И всё же – я хочу знать больше о нём. Узнать, что скрывается за этой наглостью, самоуверенностью. Понять, почему он такой.
Как минимум это поможет мне бороться с ним. Если буду знать его слабые места, его прошлое.