Да, так и есть. Я просто собираю оружие против него.
Очередной самообман.
– Сыграем, – кивает Ямин. В его глазах тёмные искры, ухмылка играет на губах. – Но если не захочешь отвечать – с тебя желание, красотка. Уверена, что потянешь игру со мной?
– Как-то справлюсь, – фыркаю я, стараясь изобразить равнодушие. К тому же, кто сказал, что врать нельзя? – Так это дом твоей мамы?
– Бабушки. Старый семейный дом. Потом мама здесь жила, а я теперь приезжаю иногда. Когда нужна тишина.
– Да, тут очень тихо.
Я расслабляюсь на матрасе, вытягиваюсь, натягиваю одеяло до груди и снова смотрю в звёздное небо. Оно огромное, бездонное.
И в этой тишине кажется, что я лежу не на земле, а парю где-то в космосе, среди этих сияющих точек.
– Что там с твоей матерью? – продолжает Ямин. – Звучала ты так, словно с ней не общаешься.
– Не общаюсь, – выдыхаю горько. – Она… Её лишили родительских прав. Мы… Иногда видимся, но это не одно и то же. И Марго, моя мачеха… Она замечательная! Правда. Но это всё равно не то.
– Понимаю. Когда моя мать умерла, опеку надо мной взяла тётя. Она хорошая. Но не то.
Я киваю, хотя чувствую, как горло сводит судорогой. Тяжело дышать. Глаза жжёт, и слёзы подступают к ресницам.
Я делаю рваный вдох, глотаю воздух, и в нём есть что-то новое. Странное облегчение. Потому что Ямин понимает.
Реально понимает. Он не говорит дежурных «жаль» или «держись». Он знает, каково это, когда «не то» рвёт душу изнутри.
Когда рядом могут быть хорошие люди, но их тепло не закрывает дыру, которую оставила мать.
Я смотрю на него и вдруг понимаю – мы с ним больше похожи, чем я думала.
Я часто моргаю, стараясь прогнать предательские слёзы. Ресницы влажные, веки тяжёлые, но я упрямо держусь.
Я переворачиваюсь набок. Одеяло соскальзывает с плеча, и я, сама того не желая, ловлю взгляд мужчины.
В груди поднимается трепет, как у пойманной птицы, крылья которой бьются о стены клетки.
– Мой вопрос, – выдыхаю я хрипло, чувствуя, как в груди всё стучит слишком громко. – Почему ты привёз меня сюда?
– Тебе явно нужна была передышка, – пожимает он плечом, словно это очевидно. – А это охуенное место, где лишних не бывает. Казалось тем, что нужно.
– Я ожидала чего-то более… В твоём стиле.
– К этому ещё вернёмся.
Я прыскаю, даже не сомневаясь. У него «нормальное состояние» вряд ли продержится дольше пары часов.
Но сейчас – приятно видеть его другим. Без давления, без издёвки.
Можно выдохнуть. Можно позволить себе расслабиться хоть немного. Хоть и где-то глубоко внутри я всё равно жду подвоха.
– И всё равно… – я прикусываю губу. – Спасибо, что привёз сюда. А не сделал что-то… Ну, что обычно. А ты…
– Мой черёд, – перебивает Ямин. – Что за херня у тебя с Кайсаром?
– Что? Ох. Он просто… Он мой парень, между прочим!
– Херь собачья. Не парень.
– Это ещё почему?! Нужно било побольше узнать обо мне. Глядишь, тебе и рассказали, что мы с Кайсаром давно…
Ямин наклоняется ближе, и голос его становится низким, уверенным, давящим:
– Будь у вас «давно» – ты бы не лежала здесь со мной. Ты бы не выкручивалась сама, не рылась в своих проблемах в одиночку. Ты бы сказала о них своему «парню». И он бы разбирался. Потому что для этого и нужен мужчина рядом. Но ты всё сама разгребаешь. Всегда. И знаешь почему? Потому что у тебя нет никакого парня. Есть только ширма, чтобы от тебя отстали.
Его слова бьют в точку, и от этого меня бросает то в жар, то в холод. Внутри всё сжимается, будто меня застали голой посреди толпы.
Я сглатываю, и внутри всё дрожит – не только от слов, но оттого, что я не знаю, как соврать.
Сказать правду – значит подставиться, объяснить, дать ему ещё один ножик, которым он потом будет мерить мою слабость.
Ямин медленно придвигается ближе, и внезапно между нами нет пространства.
Мы лежим на боку, лицом друг к другу, и я вижу каждую линию его лица так близко.