Глава 28
– И что в этом странного? – фыркаю я, но голос срывается.
Меня бесит его реакция. Он смеётся! Смеётся, пока я говорю серьёзно, пока у меня всё внутри клокочет и рушится.
Его смех – как спичка, воткнутая в порох. В груди всё взрывается.
Я часто дышу и, не выдержав, вскакиваю с матраса. Земля под ногами мягкая, неровная, я чуть пошатываюсь, но выпрямляюсь, упираясь руками в бока.
Смотрю на него так, будто сейчас брошу чем-нибудь тяжёлым. Желание – именно такое. Удушить. Уничтожить.
– Ты всегда ржёшь, когда тебе серьёзные вещи говорят? – рычу я, чувствуя, как в голосе дрожит злость. – Паяц.
– Просто забавно, – скалится он, облокачиваясь на руки. – Обычно это мы с пацанами так обсуждаем. Что проблемные девки мимо. Неинтересно нам подобное.
– Отлично, значит, мы сошлись! Я проблемная, ты проблемный. И нам пора разойтись.
Скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь удержать в себе всё, что рвётся наружу.
От злости дрожат пальцы, пульс бьётся где-то в животе, будто я проглотила раскалённый уголь.
Меня трясёт от раздражения, и я едва не царапаю ногтями собственную кожу, лишь бы хоть как-то выместить это напряжение.
Он назвал меня проблемной.
Мужчина, по которому тюрьма плачет и которому конвоиры скоро начнут любовные записочки слать!
Я вожу головой, будто пытаюсь стряхнуть с себя раздражение. Дышу шумно и недовольно.
Да плевать, что он там себе думает. Пле-вать. С огромной высоты. С самой высокой башни.
В которую меня отец и заточит, если узнает, куда я ездила. С кем. И как близко позволяла этому кому-то подходить.
И это хорошо, если всё ограничится только башней.
По коже пробегает озноб. Ноги подкашиваются, пока я изо всех сил стараюсь взять эмоции под контролем.
Рахимов явно не тот, кого папа одобрит. Хулиган с улицы. Участник подпольных боёв. Более того – их создатель.
Он, скорее всего, нарушил уже с десяток законов. Это только вопрос времени, когда он окажется за решёткой.
Надо выбираться из этого болота, пока ещё есть шанс не утопить всю семью заодно.
Достаточно того, что моё тело до сих пор пылает после несчастного поцелуя.
Рахимов – это не мужчина. Это вирус. Болезнь. И её надо вырезать. Немедленно. Хирургически.
Без наркоза, но с холодным рассудком. Пока не стало совсем плохо.
Ямин медленно поднялся с матраса. У меня перехватывает дыхание. Вот зачем ему вообще быть таким?!
У него же даже волосы растрёпаны красиво! Мышцы под кожей будто живые. Дышат. Напрягаются, перекатываются.
А у меня внутри туго затягивают ленточку. Ниже живота. Глубоко.
Очень, очень, ОЧЕНЬ плохой симптом.
– Пора? – скалится он. – Не думаю.
– Я же проблемная, – фыркаю, стараясь держать оборону. – Так что вали и…
– Не-а. Вот в чём нюанс, кисунь.
Его усмешка медленно сползает в нечто более плотоядное. Мужчина делает шаг ко мне.
Мои мышцы леденеют. Ноги превращаются в камень. Я хочу отойти, правда. Хочу – и не могу. Тело будто взбесилось. Подло предаёт.
Я чувствую, как всё нутро гудит. Где-то глубоко внутри тянет, сжимается. Воздуха не хватает, сердце бьётся так, что, кажется, кости дрожат.
Жар снова ползёт вверх, к груди, к шее. И у меня нет сил его остановить.
Я запрокидываю голову, чтобы не разрывать зрительный контакт. А то мои глаза давно отбились от рук.
Стоит мне моргнуть – они начинают облизывать его тело. Да-да, вот так беспринципно и гнусно!
Ямин поддевает мой подбородок двумя пальцами – легко, но уверенно.
Кожа там чувствительная, и от его прикосновения будто электричество пробегает по нервам.
Я запрокидываю голову ещё выше, даже не осознавая, почему подчиняюсь.
Почему с этим мужчиной даже страх растворяется в жаре? В этом липком, гудящем изнутри желании, которое не уходит, а нарастает, множится, становится болезненным.
– Дело в том, – выдыхает Ямин, и его губы почти касаются моих. – Что я пиздец как люблю проблемы.