Я стою в нерешительности, не зная, куда деть эту влажную, предательски прозрачную ткань. Пальцы судорожно сжимают её, будто она весит тонну.
– Брось куда-то, – звучит ленивый голос Ямина, в котором сквозит веселье. – Высохнет – заберёшь.
– Ага, – фыркаю. – Чтобы ты потом ещё одними моими трусиками размахивал в универе? Может, сразу коллекцию заведёшь?
– Ууу, кисуль. Опять без трусиков? Соблазняешь меня?
Внутри всё скручивается, как будто ток пущен по позвоночнику. Почему он так действует на меня?
Почему достаточно одной пошлой фразы, и я превращаюсь в эту дрожащую версию себя?
И ведь я ненавижу это. Правда. Ненавижу, как моё тело предаёт меня первым. Как я не могу контролировать прилив жара, судорожный вздох, дрожь, пробегающую по коже.
Почему всё так плохо и одновременно чертовски хорошо?
Я пытаюсь сглотнуть, подавить этот раскат грома внутри себя, но не успеваю.
Ямин оказывается почти вплотную, и я чувствую, как воздух между нами сжимается, как будто всё пространство подчиняется только ему.
Я знаю: отступишь – проиграешь. Заставляю себя поднять голову. Выпрямляюсь. Смотрю прямо ему в глаза.
Он нависает надо мной, как грозовая туча, медленно и намеренно, и во мне поднимается злость. Жгучая, пульсирующая.
Хватит. Он не будет править моими реакциями. Моими мыслями. Моим телом.
– И? – я хмыкаю. – Когда отвезёшь меня домой?
– Пока не планировал этого сделать, – тянет Ямин, и в следующее мгновение его губы рушатся на мои.
Всё исчезает. Всё. Пространство, время, здравый смысл. Мужчина целует меня грубо, жадно, так, будто хочет вдавить в себя до последней искры.
Будто голодал веками. Его губы жгут, сминают, двигаются уверенно и нагло, раскрывая мои, не спрашивая, не прося. Просто берут.
Меня разносит. Взрывает. Всё тело – как струны под током. Я таю в этом поцелуе, сгораю.
Руки дрожат, ноги подкашиваются, и если бы Ямин не держал меня за талию, я бы точно рухнула.
Я поддаюсь. Чёрт, я поддаюсь. Как будто это единственный глоток воздуха за день. Как будто без него – смерть.
Мужская ладонь скользит по моей спине, вжимает меня в себя так сильно, что кажется, ещё чуть-чуть – и я в него врасту.
Вторая рука – решительная, уверенная – проскальзывает под край джинсов, и пальцы сжимают мою ягодицу.
– Не могу от тебя оторваться, – рычит он, тяжело дыша в мои губы. – Подсаживаешь, Ромашина.
Я всхлипываю. Мне и страшно, и жарко, и так чертовски хорошо, что я ненавижу себя за это. Возбуждение бежит по крови, как раскалённый металл.
Я прижимаюсь к Ямину, бессильная бороться, забывая, что ещё минуту назад была готова орать, царапаться и требовать поездку домой.
Мы снова целуемся. Словно утопаем. Он кусает, сминает, вжимается. И я отвечаю. Горю. Бьюсь в лихорадке под его телом.
Становлюсь той самой девчонкой, которую он доводит до грани и обратно.
Губы Ямина – тяжёлые, требовательные, не дающие ни секунды на мысль. Они сметают с лица остатки самообладания, топят его в пламени желания, жгущего от самого низа живота до кончиков пальцев.
Я хватаюсь за Ямина, будто за спасение, и тут же понимаю – погибаю. Потому что спасения в нём нет.
Есть только этот поцелуй, этот жар, эти пальцы, сминающие мою талию так, будто он собирается выжать из меня душу.
Меня трясёт.
Ямин стонет в губы. Рёв у него в груди, в шее, в пальцах, залезших под толстовку.
Там, где раньше была кожа под тканью – теперь просто оголённый нерв. Он гладит меня грубо, крепко, как будто не ласкает, а метит.
И мне стыдно, как сильно мне это нравится.
Грудь замирает, соски твердеют от его пальцев, дыхание рвётся наружу. Я вся – дрожащий сгусток пульсации.
Моё тело буквально вибрирует от желания, и на секунду я думаю – он это чувствует.
А после понимаю, что вибрация идёт извне. Это звонит телефон мужчины, который усиливает искры.
Ямин не отстраняется. Рычит, прикусывая мою нижнюю губу так, что я подскакиваю. Смакует. Даже когда берёт трубку, не отпускает меня.
– Да, – рявкает он, жадно глядя мне в глаза, и снова прихватывает мою губу, удерживая её зубами. – Если ты не умираешь – я занят.