Минута тишины. От потрясения я трезвею с невиданной скоростью.
Кажется, я догадался, что с ней произошло. Осталось понять, что произошло сейчас со мной.
Аи вдруг пошатнулась на месте, хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, всё быстрее и быстрее. Яркие глаза словно затуманились.
Таак…
Мне резко стало не до самокопания. Встряхнувшись, я пошарил в ящичке стола и протянул ей бумажный пакет для корреспонденции.
- Прижми к губам и сделай несколько вдохов-выдохов.
Я знаю, что бывает, когда так часто, судорожно дышишь. Слишком много воздуха поступает в легкие, тело не успевает его переработать, а в итоге головокружение и обморок.
Пакет Аи взяла не сразу - осторожно протянула руку, выхватила, как дикий зверек. Поднесла к губам, прижала, подышала, явно не понимая, зачем, но все-таки послушалась.
Частота вдохов снизилась, интенсивность - также.
Вот и хорошо. О своем поведении по пьяной лавочке подумаю в другой раз, а сейчас все инстинкты подсказывают – надо ковать железо, пока горячо. Неожиданная догадка аж свербит на языке.
Взгляд сине-зеленых глаз постепенно стал осмысленным, и в нем снова прорезался страх. Передо мной.
- Лучше?
Неуверенно кивнула.
- Вот и хорошо… Кого при тебе изнасиловали? – собрав в кулак все доступное мне сейчас спокойствие, спросил я.
Вопрос произвёл эффект магической бомбы.
Вздрогнула всем телом, беззвучно охнула, всхлипнула. Дыхание опять резко участилось. Смотрит на меня с едва ли не священным ужасом, словно подозревает в чтении мыслей. А в огромных глазах от одного этого вопроса собираются слезы.
Жаль, пирожков на полке не держу, сейчас пригодились бы. Угадал.
Понимание прошлого объекта (а в данном случае - истоков ее фобии) приближает к разгадке тайн нынешних. Постулат, безжалостно вдолбленный наставником.
Но мне почему-то хочется ее разговорить не из-за этого. Из-за чего? Да чтоб я знал...
Не надо было все-таки на ром налегать.
- Что ж, у тебя два варианта, - миролюбиво говорю я. - Или успокаиваешься и рассказываешь сама, или я валю тебя на постель, прижимаю к ней всем телом и вливаю успокоительное в глотку. Столько, что ты вообще отключишься и не будешь потом знать, сделал я что-то с тобой или нет.
Испуг ненадолго отвлекает ее от воспоминаний. В глазах сомнение.
- Ты так не сделаешь.
А голос дрожит…
- Детка, я палач, делал и не такое, - жестко напомнил я. – Ну так что выбираешь?
- Я… - горло конвульсивно сжалось, я видел, как дернулся кадык. – Я расскажу.
Дрожит уже всем телом, коленки пляшут… Я киваю на кресло, и она, не став перечить, опускается в него. Сам сажусь на кровать, на достаточное расстояние, чтобы не пугать ее еще больше.
- Так кого?
Попыталась ответить, но с губ не сорвалось ни звука. Они только шевельнулись. Сделала еще несколько вдохов-выдохов через пакет. И тихо-тихо, сжавшись в комок, жалко произнесла:
- Подруг… Они были… Мы должны были с ними вместе… уехать из дома.
- Куда? – потребовал уточнений я.
- Неважно куда, - девчонка уставилась себе на колени, стиснув руки. – Подальше от войны. Но главное не это. Главное, что когда по нашей стране шли ваши воины… один из… из ваших командиров хотел сделать меня своей. Я отказалась, и он тогда сказал, что отдаст моих… подруг своим людям. И отдал их солдатам, как… как вещь, как кукол каких-то! Я слышала, как они кричат, видела, что с ними происходит. Он сказал, это из-за моего упрямства… Сказал… если стану принадлежать ему и расскажу все, что знаю, это прекратится. Что со мной все будет иначе… но… но… я не могла!
Снова задыхается, взгляд стекленеет. Она словно не мне это говорит, а заново переживает происшедшее. Выплескивает наболевшее, эту грязь, перегнившую в душе, отравлявшую ее так долго.
Да, девочка, напугали тебя профессионально и основательно. Замуж ты уже не выйдешь. Разве что за полного импотента. Понятно теперь, почему у тебя такой чистый запах.
- Я не поверила ему. И теперь не верю, таким, как он, верить нельзя. Только вот… в том, что с ними сделали… как с ними обошлись, виновата я. Все это из-за меня. Но я не могла согласиться! Не могла так поступить, не имела права, ни малейшего, если бы могла – я бы избавила от страданий и их, и всю страну, но я не могла… Иначе стало бы еще хуже, нам всем, и этот кошмар уже никогда бы не закончился, никогда. Но мои подруги… они… я ведь даже не знаю, выжили они или нет после того ада! Как и мои братья… где они все теперь?
И слезы градом из глаз. И в них такая боль, какую может испытывать за других, наверное, только она одна.
Задыхается, сгорбилась, прижала руки к груди так, словно душевная боль перетекла в физическую. Хотя для нее первая, похоже, с самого начала была страшнее второй.