Я кое-как открыла глаза, чтобы увидеть знакомый силуэт с черными волосами, разметавшимися по постели…
Но его не было.
Постель была по-прежнему заправлена.
Половина ужина, которую я оставила, поскольку все равно не смогла бы столько съесть, была нетронута.
В комнату никто не заходил.
Облегчение, нахлынувшее после сна, сменилось тревогой.
Я помнила, каким он вернулся в прошлый раз, этот жестокий, саркастичный палач, изображающий несгибаемость до тех пор, пока держат ноги – и такой уязвимый, когда силы оставляют его. Я не знаю, какая у него история, не знаю, кто он такой и чем живет, но чувствую, что и его измололи безжалостные жернова политики, в которые он угодил. Он как разумное оружие, которое не действует по своей инициативе, но чутко следует за малейшими движениями руки, его держащей...
И вот, сегодня он не вернулся.
А если не дошел? А если силы отказали, и он рухнул где-то в коридоре, и теперь лежит, забившись в угол, на холоде? Или, еще хуже, вдруг потерял сознание прямо во время казни, и принц, их жестокий принц приказал пытать уже его?
Потому что Атириан Сейджский способен на любую подлость, особенно если его лишили любимого развлечения. А он ведь любил смотреть на чужие страдания…
По телу прошелся ледяной озноб – слабый призрак то ли миновавшего сновидения, то ли воспоминаний, не теряющих остроту.
После сегодняшнего разговора с палачом я ждала кошмаров, и они меня не удивили. А вот палач – удивил.
Он искусно выводил на откровенность, но дело не в том, что его угрозы меня пугали. Я знала, сама не сознавая, откуда, что самого страшного, того, что пугает меня более всего на свете, он не сделает. Только это осознание позволяло держаться на грани ужаса, когда он прикасался ко мне. И хоть я знала, кто он и на что способен, в его манере говорить всегда было нечто подкупающее, даже когда я хранила еще обет молчания – да простит меня Гитос за его невольное нарушение, но смолчать, когда я своими руками причинила другому человеку вред, я не сумела…
Но даже не это заставляло говорить. А то, что он слушал. По-настоящему слушал. Не так, как батюшка, да простит меня Вседержитель за дерзкие мысли. Не так, как братья, которые, нетерпеливо кивнув и односложно ответив, возвращались к своим беседам, в которых мне неизменно не было места. Даже не так, как матушка, которая вроде бы слушала, но никогда не слышала, погруженная в свои волнения и заботы. Бедная моя матушка, и без того склонная к нервным припадкам, я боялась расстроить ее любым неосторожным словом…
Но не следует думать о доме. Моя судьба висит на волоске, не время праздно тревожиться. Лишь когда будет возможность что-то предпринять, можно будет уступить этим тревогам.
А пока нужно бояться и жестокосердного принца, и его излишне чуткого палача…
Хотя, если бы мне велели поклясться пресветлым именем Гитоса в том, что боюсь его, я бы не сумела произнести этих слов.
Многое в нем меня пугало, одного того, что он мужчина и джиарец, было довольно, чтобы при его приближении кровь стыла в жилах…
Но в его серых глазах бывало порой такое выражение, что страх поневоле уходил.
Он упрекал меня в излишней заботе, утверждал, что все мимолетно – но сам разве не заботился обо мне? По-своему, во многом извращенно, и сама эта забота отдавала жестокостью, потому что он спрашивал с меня за каждый миг своей слабости…
Я его совершенно не понимаю – и даже не потому, что хуже него знаю андорийский, хоть нянюшка с матушкой и учили меня ему с детства. В нем словно живут два разных человека, и никогда не угадаешь, когда один сменит другого.
Но совершенно не такого отношения я ожидала, когда впервые оказалась в этих комнатах.
Мне вдруг стало страшно здесь без него, и, дрожа, я поднялась с розовой подушки, греховно яркой и безбожно теплой и мягкой. Казалось бы – давно привыкла ко всему, давно выучила, где что лежит, но теперь в каждом знакомом контуре мнится нечто зловещее.
Вжала голову в плечи – и отчего-то вспомнила, как рука палача, пролившая наверняка немало крови, нынче гладила меня по волосам, и от этого прикосновения, как бы стыдно за себя мне ни было, стало немного легче примириться с заново пережитым жестоким прошлым.
Одно верно – хоть пресветлый Гитос и завещает прощать, я никогда не смогу простить джиарского принца.
Я прошлась по комнате, зажгла свечу, но лучше не стало – ее живое пламя принялось рассыпать тени по стенам, которые жадно протянули крючковатые когти к углам.
Не выдержав, я выскочила в коридор.
Босые пятки обожгло холодом. Для чего он здесь приказал выложить и пол, и стены белой плиткой? Безлико, неуютно… неужели ему самому приятно возвращаться в это царство белизны?