Мы вышли из подъезда, посмотрели на машину и увидели последствия нашего страшного ДТП. Полина досадно покачала головой и поджала губы. Я не удивлюсь, если её мысли были близки к моим. Не проронив ни слова, мы погрузились в салон, пристегнулись и поехали.
Где-то на середине пути Полина спросила:
– Мы игрушку-то взяли?
У меня ёкнуло сердце. Игрушка всю ночь пролежала в машине в забытой на заднем сидении барсетке. Я вытянул назад руку и ухватил барсетку за хлястик. Полина саркастически посмотрела на меня, но промолчала. Я открыл сумку и заглянул внутрь.
– Ну? – не выдержала Полина.
– Да здесь она, – сказал я, и выдохнул. Я даже не заметил, что затаил дыхание. Если бы машинки не было, я бы, наверное, забыл как дышать.
Кладбище давно закрыто и от того производило впечатление ещё более гнетущее. Во всяком случае, на меня. Потому что по Полине не скажешь, на её лице читалась упрямая решимость.
Центральные ворота закрыты, но открыта калитка. Полина, чеканя шаг, направилась к ней. Я следом. Порыв прохладного ветра принёс запахи цветов, прелости и чего-то сладковато-удушающего. Я с апатичной отрешённостью ожидал, что калитка со скрипом закроется, отсекая нас от мира живых. Ожидание казалось уместным, учитывая совокупность предшествующих нашему здесь появлению событий.
– Куда? – даже голос Полины показался мне приглушённым.
Я посмотрел на Полину (та едва ли не гарцевала от нетерпения), посмотрел на калитку (та не шелохнулась), посмотрел вдоль кладбищенской улицы (там в двухстах метрах покоились отцовские родители), посмотрел на сторожку (та казалась давно покинутой), посмотрел на тёмные кроны старых деревьев (там скрывались вороны). И закрыл глаза, воскрешая в памяти наше с Алёшкой детское приключение. Мы прошли ворота, потом прошли ещё шагов двадцать-двадцать пять, встретили землекопов и улизнули.
Я подошёл к воротам и шагами отсчитал длину створы. Затем тем же шагом отсчитал метры на дорожке. Теперь двадцать-двадцать пять шагов. Детских шагов. Полина смотрела на меня, выгнув дугой бровь. Я не обращал внимания. Бормоча под нос, отсчитал шаги, повернулся и вгляделся вглубь кладбища, надеясь увидеть подсказку. Если подсказки и были, то в памяти они не отложились. Да и чему тут удивляться, ведь мы тогда пустились наутёк, стараясь побыстрее скрыться с глаз взрослых.
– Сюда, – наконец сказал я.
Я помнил только, что крутились мы где-то с краю кладбища, и сейчас надеялся, что это облегчит наши поиски. Территорию, свободную от деревьев, я прошёл уверенно, без остановок: то, что мы занялись кощунством под сенью деревьев, я помнил отчётливо. Полина дышала мне в затылок; её близость одновременно меня успокаивала и заставляла нервничать. Она явно была уверена в быстром исходе дела. А вот я не обольщался.
Окунувшись в глубокую тень деревьев, я остановился. Полина грудью ткнулась мне в спину.
– Дальше куда? – спросила она.
– Дальше я не помню. Мы носились здесь, как сайгаки. Бессистемно и хаотично.
– Но это точно здесь?
Я кивнул.
– Значит, нам нужно методично прочесать каждый метр.
– Там забор, – показал я направо. – От забора метров десять точно нечего искать.
– Уверен?
Я кивнул.
– Тогда пошли.
Полина, лавируя между оградками, пошла к забору. Я следом. Кладбище было обнесено сеткой Рабица. За все годы забор здесь никто не менял, и он представлял собой жалкое зрелище. Полина повернулась к забору спиной и, как давеча я, принялась шагами отмерять расстояние. Для этого ей приходилось смещаться то вправо, то влево.
– Ну вот, – сказала она. – Десять метров.
– Разделимся? – Я должен был это предложить, чтобы не показаться трусом. Но я надеялся на отказ.
И моя надежда оправдалась.
– С ума сошёл? Да и что я буду искать без тебя?
– Мы же видели его. И на могиле должна быть фотография.
– Ты думаешь, я запомнила лицо? У меня перед глазами всё плыло от слёз и страха!
– Ладно, – я протянул руку. – Тогда лучше держаться друг за дружку. Чтобы я точно знал, что ты не исчезла за моей спиной.