– Ты чего с трассы слетел? – спросил Лёха.
Я был в секунде от того, чтобы всё рассказать, но тут подошли остальные ребята, и я отмахнулся, мол, потом.
Лёха кивнул, но не забыл. На то он и близкий друг, чтобы чувствовать серьёзные вещи и не отмахиваться.
День рождения прошёл, как в тумане. Я пил, но без энтузиазма, ел, не чувствуя вкуса, веселился, но веселье было напускное. От Лёхи моя метаморфоза не укрылась. И после празднества, когда наши стопы двинулись в направлении дома, он сказал:
– Рассказывай давай.
– Чего рассказывать давать? – попытался прикинуться я.
– Ты дурку-то мне не включай, – нахмурился он.
И я решил не включать. Если не Лёхе, то кому, рассудил я и выложил всё.
– Ты уверен, что был не глюк? – спросил он после некоторого молчания.
– Не уверен, – честно ответил я.
– Тогда зачем ты забил голову этим?
– Видение казалось таким реальным.
– Может на самом деле они включили голограмму? Как ты говоришь.
– Сам-то ты веришь в этот бред? Веришь, что они рискнули своим бизнесом ради сомнительной фишки?
– Ну, ты же уверен, что видел ребёнка?
– А вдруг это не видение, а приведение, призрак мальчика, который там погиб? А они скрыли труп и…
– Слушай, завязывать читать всякую хрень! Ребёнка сюда без сопровождения взрослого, тупо, не пустят. Да у них и возрастное ограничение. Видел же.
– А если ограничение установили после того случая?
– Дружище, у тебя паранойя. И чтобы ты окончательно не сдвинулся на этой фазе, давай заглянем в прошлое.
– В смысле? – не понял я.
– У тебя, походу, реально в башке каша. Если что-то было, об этом по любому написали бы в прессе.
– Верняк! – Я усиленно потёр виски. – Но об этом бы судачили на каждом перекрёстке. Ты что-нибудь подобное слышал? Я нет.
– А ты забыл, как мы два месяца на заработках пропадали? Жареные новости пережёвывают максимум две недели, потом остывшие новости выплёвывают, и газетчики уже смакуют новую жареную порцию.
– Убедил. Сейчас приду, пороюсь в Интернете.
– Алё, чувак, ночь на дворе, ты чё?
– Да всё равно ж не усну сто пудов.
– Ну, как знаешь, параноик, – похлопал меня по плечу Лёха, и пошёл к своему дому.
Никакой информации о погибшем ребёнке ни на картинге, ни до появившегося на этом месте картинга я не нашёл. На языке вертится добавить: конечно, не нашёл. Я хотел обмануться, но в душе чувствовал, что обман не есть панацея от моей, как выразился Лёха, паранойи. Ну почему этот – пусть странный – случай не идёт из головы? Почему он родил во мне такую сильную тревогу? Я не находил ответа. И под утро меня сморил сон.
Всё то время, что спал, я метался в бреду. К такому выводу я пришёл, посмотрев на развороченную кровать. Я убей не помнил, что снилось, но последние слова, заставившие меня проснуться с воплем ужаса, я запомнил.
– Отдай игрушку? – переспросил Лёха, когда я поведал ему свой сон.
– Да. Отдай игрушку. У меня до сих пор слова в ушах звенят.
– И что, по-твоему, это значит?
– Я не помню сон, но пяткой чую, что именно это говорил тот мальчишка на картинге, призрак то есть. Он не пытался рукой отгородиться от несущегося на него карта, он…
– Требовал от тебя игрушку. Ты это хочешь сказать? Привидевшийся тебе мальчонка требовал от тебя отдать ему какую-то игрушку?
– Думаешь, я вот так резко съехал с катушек? Может, в дурдом меня отвезёшь?
– Не пыли. – Лёха насупился. – Ты звонишь мне ни свет, ни заря, просишь прийти, рассказываешь ночной кошмар и пытаешься его связать с… я не знаю, как назвать-то… с долесекундным визуальным фантомом, который потряс тебя до глубины души, но который видел только ты. Я верю, что что-то было, иначе ты бы не стал полоумно выворачивать руль и пытаться свернуть себе шею, я тебя знаю. Но сам посуди, как это всё выглядит со стороны. Попробуй ты сейчас рассказать всё не мне, другу с младых ногтей, а…
– С младых ногтей?
– Да, с младых… Что ещё?!
Видимо я здорово изменился в лице, раз Лёха так всплеснул руками. А я вспомнил то, о чём не вспоминал пятнадцать лет, да и не думал вспоминать.