– Кажется, я знаю, что это за игрушка, – сказал я.
– Вот как? Интересно.
– Гоночная машинка. Твою мать! Всё сходится: я ехал на белом карте и…
– Алё, ты чего несёшь? Что сходится? Какая к чертям собачьим гоночная машинка?!
Я чувствовал, как мои глаза прямо-таки пылают лихорадочным огнём. Этот огонь жёг глаза, заставляя слезиться.
– Белая! Чёртова белая гоночная машинка! – вскричал я, вскакивая с места и начиная шагами мерить комнату.
– Я не понимаю…
– Я оставил её себе! Оставил себе эту проклятую игрушку!
– Или ты мне сейчас толком объяснишь, или я тебе сейчас врежу.
Я ухватил стул и сел перед другом.
– А врежь.
– Да пошёл ты! – в оскорблённых чувствиях теперь уже вскочил Лёха.
Я схватил его за руку и заставил сесть обратно. Тот нехотя подчинился.
– Помнишь, в детстве? Помнишь, мы с тобой на кладбище. Ещё тогда старушку хоронили, а мы рядом за гробом шли, помнишь?
– Это когда могильных конфет нажрались, а потом… погоди, ты хочешь сказать…
– Я и говорю! Я уверен, почти уверен, что это призрак того покойничка. Мальчика, упокой Господи его душу.
– Да ладно! Вот это уже реально дуркой пахнет. Почему тогда мне никто не мерещится?
– Потому что ты выкинул все игрушки. А я не все.
– В смысле «не все»? Мы же вместе выкидывали. – Лёха свёл брови к переносице. – Гоночная машинка? Я не помню никакой машинки.
– Разве? Я тогда ещё ходил, хвастал, что мне папа купил. А ты мне завидовал.
– Припоминаю смутно…
– Он не покупал, Лёха. Она с кладбища. Я не показал тебе её, не хотел из-за неё ссориться. И не выкинул, потому что захотел оставить себе.
– А батя?
– Одна игрушка, Лёх, одна. Я мог сказать, что нашёл. Но мне даже не пришлось врать: родители не заметили пополнения в моём автопарке.
– Ни хрена себе откровения…
– Извини меня, походу меня тогда бес попутал.
– Да плевать… А что стало с той машинкой? Что-то я не помню.
– И я не помню, – я почесал макушку. – Мимолётный эпизод. В детстве всяких игрушек страсть как много. Мне что, помнить каждую? Ты все свои игрушки помнишь?
Лёха задумался, помотал головой, потом пожал плечами.
– Тем более эта, – продолжил я, – халявная.
– Не такой уж и мимолётный, похоже, эпизод, – сказал Лёха, – если ты вот так сходу все подробности вспомнил. И приплёл одно к другому. Почему ты видишь в этом связь? Прошло сколько говоришь, пятнадцать лет? Пятнадцать! Даже если не секунду допустить мистику, допустить, что дух умершего ребёнка пришёл к тебе и потребовал свою игрушку назад, почему сейчас, через пятнадцать лет, а не тогда, через пятнадцать, допустим, дней?
– А я откуда знаю? – развёл я руками.
Какое-то время мы молчали. Я не мешал Лёхе переваривать то, что вывалил на него. Я ждал, что он скажет. И, наконец, он выдал:
– Я тебе говорил, что у нас в институте были лекции по психологии? Нет? Ну так вот, у нас были лекции по психологии. Вёл их старый профессор, умный дедок, которого воротит от Фрейда с его фаллическими символами. Если не ошибаюсь…
– Ты реально думаешь, что я чокнулся? – перебил я. – На кой ляд ты сейчас психиатра включаешь?
– Заткнись, а, – сказал Лёха таким тоном, что я заткнулся. – Так вот. Если не ошибаюсь, есть такое понятие как искусственное культивирование вины. Возможно… скорее всего я путаю его с другим названием, но под мою мысль оно подходит… Не перебивай! Ты… а-а-а… у тебя где-то глубоко в подсознании засела мысль, что ты всё сделал неправильно: взял машинку, скрыл от меня, что взял машинку, не выбросил её и оставил себе, наврал, что её тебе купил отец. Ты попытался забыть этот эпизод, и у тебя хорошо получилось, но не достаточно хорошо, чтобы вытравить вину из подсознания. Ты не вспоминал о гоночной машинке… о белой гоночной машинке пятнадцать лет, пока вчера не сел за руль белой гоночной машины. Ты бессознательно выбрал именно белый карт. Тот стоял не в первых рядах, но ты захотел сесть именно в него, в белый, в единственный белый. И пока ты гонял, отпустив сознание и сконцентрировавшись на трассе, из подкорки, из подсознания, как гнойный нарыв вырвалось воспоминание о старой вине. Возможно, выплеск был настолько мощным, что визуализировался в образе некоего мальчика, тянущего к тебе руку. И сейчас тебя так заклинило, что кошмары снятся. И да, я считаю, что психолог тебе не помешает. Не психиатр, но психолог. Вот, что я думаю. Хоть обижайся, хоть нет.