Сказать, что я был в шоке от услышанного – ни сказать ничего. Я не ожидал такого поворота, не ожидал, что мой лучший друг вот так запросто может сделать такую логичную, психологичную выкладку, я не ждал, что Лёха сможет мне помочь. Но он смог, и мне стало легче. Я реально почувствовал, что узел, стягивающий меня изнутри, ослаб. Не исчез, но ослаб. Наверное, Лёха прав, чтобы узел исчез, мне нужен психолог.
– У тебя есть на примете толковый мозгоправ? – спросил я.
– Есть, – улыбнулся друг.
Психологом (вернее, психоаналитиком) оказалась молодая женщина, Полина (не надо отчеств, зовите меня просто Полина) старше меня лет на пять – семь, но весьма привлекательная и достаточно компетентная, чтобы мне и мысль не приходила, пропускать сеансы с ней. Я ходил с удовольствием всю неделю. Чтобы не прерывать процесс психоанализа, она не делала для своих пациентов выходных. У меня закралось впечатление, что причина в другом: у нас в стране не так много желающих платить деньги за то, чтобы к ним лезли в душу, не тот у нас менталитет. Но не об этом речь. Я побывал на семи сеансах из десяти, и узел в моей душе развязывался. Во всяком случае, приходя сюда, я не ощущал его давления. Она заставила поверить в вину и теперь помогала эту вину отпустить. Все люди совершают ошибки, говорила Полина, особенно дети. Они учатся на ошибках, и когда осознают их (сами или с помощью взрослых), то уже не повторяют, и тем самым становятся лучше: честнее, отзывчивее, порядочнее. В большинстве своём. Я из большинства. Я всегда старался выделиться из толпы (и я был уверен, что именно поэтому выбрал тогда белый карт, хотя Лёха говорил другое, но это не важно), но сейчас, когда Полина причислила меня к большинству, я не был против. Потому что, по правде, я никогда не был плохишом, скорее – не дающим себя в обиду пацифистом.
Я пришёл на восьмой сеанс. Как обычно сел в психологический якорь, как называет Полина кресло пациента, она – напротив меня на табурете. Прямая спина, диктофон, обворожительная улыбка. Как она не устаёт сидеть так часами? Каждый раз диву даюсь, а она лишь отшучивается, мол, йога. Может, так и есть. Я-то в её душу не лезу.
Сегодня Полина на наглядном примере хотела показать, что моя вина не имеет никакой мистической, если хотите (она продолжала назвать меня на «вы», и меня это несколько задевало), основы. Что все мои страхи рождены моей фантазией, не в шутку разыгравшейся на почве всё той же вины. Я сказал, что это лишнее, она сказала, что лишним это точно не будет. Дальше спорить я не стал, и сейчас ждал, что же она такое наглядное приготовила.
Она достала из сумки белую гоночную машинку. Не ту, но белую и гоночную. Я почувствовал, как с головы отхлынула кровь, концентрируясь в ногах, чтобы, по-видимому, я мог дать дёру в любую секунду. Я судорожно сглотнул и весь подобрался.
– Вот видите, – невозмутимо сказала Полина. – Ваша фобия вас ещё до конца не отпустила.
Она продолжала говорить, но у меня звенело в ушах. Она протянула мне руку с машинкой. И я увидел, как сквозь неё выплыл смутный силуэт мальчика, синхронно с ней тянущего руку.
«ЭТО НЕ МОЯ ИГРУШКА!!!» – взорвалось у меня в голове.
И я отчётливо услышал, как что-то разбилось о стену.
Потом я услышал грохот, и крик Полины.
Я помотал головой, скидывая оцепенение, и увидел Полину, с ужасом взирающую на меня с пола. Я сполз с кресла и протянул ей руки, желая помочь встать.
– Не прикасайтесь ко мне! – Полина отползла и, опираясь на поваленный табурет, попыталась подняться самостоятельно. Не вышло.
– Позвольте, я помогу, – сказал я.
– Не надо! – отчеканила она и настырно попыталась встать самостоятельно. Теперь вышло. Но она держала табурет, направленный ножками мне в грудь. Я поднял руки, мол, сдаюсь, и присел на край «якоря».
Полина продолжала стоять, нацелив на меня табурет. Если бы табурет мог стрелять, она бы высадила в меня всю обойму.
– Вы видели, что произошло? – как можно спокойнее спросил я, будто мы с ней поменялись ролями.