– О да, я видела! – закивала она, выпятив нижнюю губу и дунув себе на чёлку. Чёлка чуть приподнялась и легла на прежнее место. Она дунула ещё раз с тем же результатом. Потом резко мотнула взад головой. Чёлка сместилась с глаз. Руки продолжали держать «оружие». И я понял, что ни черта она не видела.
– И что же вы видели? – снова спросил я, ожидая развёрнутого ответа, какие обычно она ожидает от меня.
– Вы издеваетесь?
– Полина, какие к чёрту издёвки? – Я встал, чтобы наши глаза встретились. – Я видел. И я хочу знать, что видели вы. И если то, что видели вы, не совпадает с тем, что видел я, то я собственноручно подпишусь, чтобы меня упекли в психушку. Идёт?
Теперь её «оружие» было направлено мне в пах. Уже кое-что.
– Говорите, прошу вас! – сказал я.
– Вы… вы что-то проорали, – сказала она, нервно облизнув губы. – Потом выхватили из моей руки проклятую машинку и швырнули её о стену. – Она мельком взглянула на ту стену. Я тоже посмотрел. На полу возле стены валялись детали сломанной игрушки. Факт. – А потом толкнули меня. Со всей силы.
Я перевёл взгляд с игрушки на женщину.
– И всё?
– А что ещё? – Её голова нервно дёрнулась.
– Когда вы протягивали мне машинку… когда вот только протянули, вы почувствовали что-нибудь здесь? – Я ткнул пальцем себе в грудь. – Что-нибудь странное, недолжное.
Её отрицательное мотание головой сменилось на положительное. Это было смешно наблюдать, но не до смеху было.
– Что? – вкрадчиво спросил я.
– У меня… да. Да. На секунду дыхание прервалось. А потом как захолонуло… Что? Что ты хочешь сказать? Чего ты добиваешься от меня?
Ого, вот мы и перешли на «ты», подумал я. А вслух сказал:
– Прежде чем я расскажу свою версию, ещё один вопрос. Ты слышала, что якобы я проорал?
– Что-то злое. Очень злое. Но, н-нет, не разобрала. Ты же меня толкнул, чёрт тебя дери! – Её «оружие» снова нацелилось мне в грудь.
– Слушай, – я снова поднял руки. – Ты не устала целиться в меня табуреткой? Ты же психолог, возьми себя в руки. Если бы я захотел на тебя напасть, поверь мне, табурет бы тебя не спас. Но если хочешь – держи. Мне всё равно. Хотя и нервирует.
Слова мои на неё не подействовали. Я снова присел на край кресла, обхватил голову руками и заметил лежащий на полу предмет.
– Диктофон! – вскинулся я. – Ты же вела запись?
Полина кивнула.
Я поднял девайс и протянул ей. Я мог и сам промотать запись, но мне уж очень хотелось, чтобы она, наконец, перестала целиться меня предметом мебели. Это реально нервировало.
– Включи, послушаем.
Я видел что ей, как говорится, и хочется и колется. И решил помочь. Положил диктофон на кресло, а сам отошёл в сторону, к пострадавшей стене (на ней осталось пятнышко).
Полина перехватила табурет и подошла к креслу. Несколько минут межевалась, как поступить. Потом отцепила руку от табурета и протянула её за диктофоном. Второй рукой продолжала держать «оружие». Всё она делала почти наощупь, так как внимание было обращено только на меня. В другой бы раз я был бы этим польщён, ведь мы уже на «ты» и наше общение, как ни крути, трудно назвать деловым. Появилось что-то личное, общее, связующее звено. И оно в этой маленькой коробочке, в диктофоне.
Она перемотала запись.
– Позвольте, я помогу, – услышал я свой голос.
Она перемотала ещё.
– …обия вас ещё до конца не отпустила, – услышал я её голос.
Она не стала мотать, и я услышал, что она говорила, когда у меня зазвенело в ушах. Потом…
– ЭТО НЕ МОЯ ИГРУШКА!!! – переполненный злобой истерический детский вопль.
Вот оно, подумал я, и взгляд мой невольно заметался по кабинету.
Полина вскрикнула и выронила диктофон, будто тот её укусил. Следом в сторону отлетел табурет. Молодая женщина казалась сейчас беззащитным подростком, а не профессионалом-психологом. Она влезла в психологический якорь и поджала к груди ноги. Мне было её жаль. Всё, что она пыталась внушить мне в течение семи дней, осталось втуне, все логические построения и психологические заключения разрушились одной фразой. Мне было её жаль. А ещё мне стало страшно, потому что…
– Ведь это не мой голос, так ведь? – спросил я.