У Полины, оказывается, был автомобиль. Не «Ламборджини», но иномарка. И не белого цвета. Уж лучше бы она была белая, в белую я бы не сел ни за какие коврижки. Но она была красная, и я пристегнул ремень.
Дорога туда заняла меньше трёх часов, я удивляюсь, как нас не задержали гаишники. Выкупив игрушку, назад мы возвращались в закат. Солнце багровой полусферой слепило глаза. Полина уже не гнала, но стольник держала уверенно. Я смотрел на неё и не узнавал своего обходительного психолога с обворожительной улыбкой. Будто подменили человека. Как это назвать: двуличность или профессионализм? Полина сбавила скорость до восьмидесяти, вписываясь в крутой поворот. И в следующую секунду она сбила кого-то. Или что-то. Зверь? Человек? Мешок картошки? После яркого солнца в моих глазах мельтешили слепые пятна, что уж говорить за следящей за дорогой Полиной. Мы не видели, на кого налетел автомобиль. Абсурдно думать о мешке картошки, но надеяться, что сбито животное, а не человек было можно. Полина ударила по тормозам. Ей хватило самообладания не крутить руль, и мы остановились в метрах двадцати от места столкновения, оставив на асфальте жирные синусоиды.
Мы выскочили из машины. На дороге действительно кто-то лежал. И он двигался.
– Господи, он жив! – всхлипнула Полина, и рванула с места.
Я побежал следом. И даже смог её обогнать на последних метрах. Но, увидев потерпевшего, я словно ударился о невидимую стену. Я успел схватить за талию несущуюся сломя голову Полину и поменять траекторию её движения в сторону обочины. Мы оба упали, но адреналин тут же поставил нас на ноги.
В тот же момент по ушам лупануло, как из усилителя:
– ГДЕ МОЯ ИГРУШКА?!!
Ноги наши подкосились, и мы рухнули на колени. Полина заверещала, вцепившись в меня крепкой хваткой. Теперь она видела то, что видел я. На асфальте лежал мальчик с перебитыми конечностями. Он истекал кровью, и он пытался ползти к нам. Я видел, как с каждым движением ребёнок превращался в труп, разлагаясь с фантастической скоростью. Мальчик прополз не больше полуметра, когда асфальт под ним разверзся могильной пропастью. Я видел, ему нечем было кричать, но слышал в его отчаянном вопле:
– …моя игрушка…
И всё исчезло. Только гладкое полотно автострады.
– Скажи, что ты это видела, – прошептал я. – Скажи!
– Боюсь, я теперь спать не смогу, – отозвалась Полина. – Может у нас эта… как её… групповая галлюцинация?
– Ну да, конечно глюк. Заразная зараза. Сперва меня одного глючило, теперь нас двое. Впору карантин объявлять, а?
– Господи! – чуть ли не пропела она.
– Что? – я затравленным взглядом окинул окрестность, но, не заметив ничего подозрительного, посмотрел на неё. – Что ещё?
Полина смотрела на меня округлившимися глазами.
– Ты седой стал.
Я машинально провёл рукой по волосам, будто она сказала не про седину, а про лысину. Или будто у меня глаза на ладонях. Меня стало бить крупной дрожью. Полина подползла ко мне и обняла, шепча успокаивающие слова. Когда тремор закончился, она помогла мне встать. И мы, как два паралитика, направились к машине. Мне казалось, прошла вечность, но часы в телефоне показывали, что прошло не более десяти минут с тех пор, как мы сбили полтергейст.
Мы обошли машину и встали перед ней. Радиаторная решётка выломана, гос. номер помят, на капоте тоже изрядная вмятина, лобовое стекло прочертила трещина.
– Класс! – прокомментировала Полина.
– А может тоже глюк? – пошутил я. – Может нам мерещится?
Полина юмор не оценила. До конца поездки она вообще больше не проронила ни слова. Теперь мы ехали не больше семидесяти, и вернулись в город за полночь.
– Может, я выйду? – Нарушил-таки я молчание, когда понял, что везёт она меня в противоположную от дома сторону. – Вызову такси и…
– Переночуешь у меня, – сказала она и стрельнула в мою сторону выразительным взглядом. – Только не думай там ничего себе. Просто… просто я одна сейчас не останусь, не обессудь.
– Ты сама всё решила, – пожал я плечами. – Чего мне там думать? К тебе, так к тебе.
Я боялся себе признаться, но у меня мешок с плеч свалился, когда Полина решила привезти меня к себе домой. Как и она, я не хотел быть один в эту ночь, но и идти к Лёхе у меня не было ни сил, ни желания. Он бы не отстал, пока всё бы из меня не выпытал, а это уже за гранью. А, значит, я бы провёл ночь в какой-нибудь круглосуточной забегаловке и непременно бы напился до потери пульса. Не смог бы остановиться.