Но я все видела.
Все слышала.
Вдруг он зашипел мне в лицо.
В мгновение передняя челюсть немного выдвинулась.
Показались длинные,… огромные клыки.
Еще секунды тяжелого ожидания.
Крепче сжав мою шею, подбородок, повернул голову в бок.
Было страшно. Ужасно страшно.
В мгновение сорвал с меня рюкзак.
Отшвырнул на пол.
Сорвал кофту.
Дикий холод пронзал все тело.
«Убьешь?»
Но вместо ответа. Вместо человеческих слов… он вонзил свои клыки мне в спину, в плечо.
Дикая, жгучая боль.
Еще никогда я не чувствовала такого.
Пламя слизывало мне кожу, сдирая, сжирая ее.
Но я не могла кричать.
Спазмы разрывали все внутри, но даже тихий писк не вырвался наружу.
Еще одно мгновение – резкий рывок.
Казалось, он выдрал из меня кусок плоти.
Я теряла сознание.
Все начинало плыть перед глазами.
Я думаю, думаю, я…
…умираю.
Прощайте.
Глава Одиннадцатая.
Перепутье.
В голове дурман.
Ужасная тошнота.
Все тело болело, ныло, сплываясь в какую-то общую массу.
Боялась пошевелиться.
Да и сил на это не было.
Дикий кашель, дикий хрип.
Какое-то глупое дежа вю.
Дверь скрипнула.
- Эй, ты чего? – послышался испуганный девичий голос.
Лишь повторным хрипом, кашлем я смогла ответить ей.
- Ты как? – нависла надо мной чья-то тень.
В глазах все мутнело. Кружилось. Пелена. Серая пелена не давала мне возможности видеть мир.
- Я сейчас врача позову.
- Гуд… Хойка, - прохрипела, прокашляла я малознакомые, едва различимые звуки.
- Хойк? Что Хойк?
- Позови его…
***
Следующее, что я помню, так это то, что я очнулась в знакомой мне комнатке. Лежала на небольшом мягком коричневом диванчике.
Я попыталась оглядеться по сторонам.
На стенах увешаны фотографии спортсменов. Плакаты, вырезки из журналов.
А вот целая выставка медалей.
Еще взгляд в сторону – на полу одиноко лежал баскетбольный мяч.
Еще левее – на маленьком потертом крючочке висела черная курточка.
Куртка Гудвина.
Я лежала на диванчике в его коморке. Подсобке.
- Ты как? – неожиданно раздался где-то позади знакомый мне голос.
Я попыталась обернуться, но дикая боль во всем теле тут же пресекла эту глупость.
Невольно ойкнула от боли. Скривилась.
Гудвин торопливо обошел вокруг и присел на корточки рядом.
Взял за руку.
- Ты как?
- Эмиль.
- Я понял.
- Он меня… укусил …
- Нет. – Тяжело сглотнул. – Он,… он,… в общем, ты - не Игрушка больше. Ты не Меченая.
Что?
Глаза округлились до боли.
Трудно было понять. Поверить.
Не хотелось верить.
Я еле свыклась…
Он вышвырнул меня? Вышвырнул из своей жизни?
Зачем мне такая свобода?
Зачем мне такая жизнь?
Эмиль…
Стоп.
Я подняла свой взгляд на Гудвина.
Боль плескалась в его глазах.
- Ты же теперь слышишь мои мысли?
- Да.
Тяжелый вдох. Тяжелый выдох.
Теперь я снова открыта для игры вампиров.
И куклой уже могу быть кому угодно.
Слезы сорвались с ресниц, предательски обжигая щеки.
- Габи. Не плачь.
Робко коснулся моей щеки своей ладонью. Ласково провей ею по моей коже.
- Не плачь, прошу.
- Гудвин. Гуд, я боюсь. Я боюсь. Я не хочу быть Куклой. Не хочу.
- Я понимаю.
- Я боюсь их. Боюсь их обоих. Теперь они вольны творить со мной, что угодно.
То, что делали с Матильдой.
- Я боюсь, - слова вырывались из груди, не спрашивая очереди.
- Габи, милая, ну, не плачь.
Я смотрела в его глаза и видела искреннюю боль. Видела в них любовь. Поддержку. Видела преданность.
- Гудвин. Гудвин. Спаси меня. Укуси. Сделай Игрушкой.
Тишина.
Жестокое молчание.
Молчание в пучине дум.
Его взгляд на секунду ушел в сторону. Утонул в пустоте.
- Я боюсь их.
- Хорошо, - неожиданно, жестко отрезал Хойк.
Снова посмотрел мне в глаза.
Я верила ему, верила, как себе.
Теперь только ему.
Только Гудвину.
- Но потом тебе необходимо будет уехать. Исчезнуть, что бы они не смогли тебя найти. Только так ты вырвешься из плена их войны. Их игры.
- Я согласна.
Снова нервный вздох.
Снова острые переживания.
- Будет больно.
- Хорошо, - торопливо замотала головой.
Нервно сглотнул слюну.
Робко обнял за плечи.
Немного наклонил меня к себе.
И снова дикая боль. И снова дикий пожар, но…
но теперь я знала, на что иду.
В этом я видела свое единственное спасение.
***
Гудвин настоял на том, что бы эту ночь я провела у него в коморке.
Он послушно сидел в кресле, а я спала на все том же маленьком коричневом диванчике.
Больше всего на свете не хотелось бросать Мелани в этот, самый трудный в ее жизни, момент.
Но я пообещала.
Был уговор.
И понимаю, что я предаю подругу своим побегом, а потому уже жалею о содеянном.