Чувствую, как ладони начинают потеть, а дыхание учащаться. Чтобы не выдать свою тревожность, сжимаю подол летнего платья со всей силы, и плевать, что оно порвется.
Уверена, испорченная вещь ничто по сравнению с пытками над отцом и моим похищением.
– В наших краях красавицы как ты пользуются особым спросом, – неожиданно мужчина первым нарушает молчание, продолжая бесстрастно рассматривать пейзаж за окном, но даже сквозь легкий акцент я понимаю каждое его слово, и тревога во мне возрастает до критической отметки.
Я не решаюсь посмотреть в его сторону, хоть интерес и берет верх над страхом.
– Вы собираетесь отдать меня в бордель? – несмело спрашиваю у него, мысленно представляя, как с радостью спрыгну со скалы в море на радость морским обитателям, если он так сделает. – Мы сейчас едем туда?
– Мой дом – не бордель, принцесса, – мужчина усмехается, словно я только что предложила ему покрасить волосы в зеленый цвет. – Я дал твоему отцу месяц на то, чтобы он исправил все дерьмо, в которое мне пришлось окунуться. Этот месяц ты будешь жить на моей территории в качестве гостьи. Но знай – попытаешься сбежать, за последствия уже будешь отвечать сама. И даже отец и его связи тебе не помогут. Никто, даже самые влиятельные люди не пойдут против Амадео Ламбарди.
Мои плечи инстинктивно напрягаются, потому что мне кажется, что где-то я слышала это имя.
Глава 3.3
– Амадео? – переспрашиваю, хотя инстинктивно уже понимаю, что, произнося это имя вслух, привлекаю к себе лишнее внимание похитителя.
– Из твоих уст мое имя звучит поистине прекрасно.
Его зовут Амадео?
При первом взгляде на этого мужчину можно было предположить любое другое имя, но не то, что я услышала.
Неужели в его венах помимо албанской течет и итальянская кровь?
– Зачем вы сделали это? – вопрос слетает с моего языка раньше, чем инстинкты самосохранения пинают мой мозг.
– Похитить дочь должника и шантажировать его куда проще, чем выбивать долг из него же, – мужчина безразлично пожимает плечами.
Для него в этом мире все так просто, словно по щелчку пальцев достаточно похитить человека, а другому отрезать палец.
– Я не об этом. Разве можно отрезать людям пальцы только из-за того, что они вас ослушались? Мой отец этого не заслужил и…
Стоит последней фразе слететь с моего языка, как мою шею мгновенно опаляет ладонь Амадео, с силой сдавливая. Я чувствую, как его властные пальцы до боли впиваются в нежную кожу, оставляя после себя розоватые следы. Дышать становится все труднее, а мое лицо начинает краснеть.
И он знает об этом.
Слышит, как постепенно я начинаю хрипеть в надежде урвать хоть каплю кислорода. Но в его глазах я не вижу ни капли жалости или сочувствия. Он и не думает ослабить хватку на моей шее даже после того, как я впиваюсь в его руку ногтями и пытаюсь убрать ее, чтобы снова открыть поток кислорода в свои легкие.
Сталь в его взгляде пугает куда больше, чем если бы к моей голове снова приставили пистолет.
Страх еще никогда и никому не спасал жизнь, но я точно знаю, что это под силу молчанию.
– Скажи мне еще хоть слово о невиновности своего отца – и в следующий раз я сделаю его пожизненным евнухом или же лишу его головы. Поверь, я достаточно безумен, чтобы заставить столь нежную особу как ты наблюдать за процессом.
Каждое слово словно пощечина жалят меня. Страх окутывает все пространство вокруг меня, и я уже не вижу ничего, кроме расчетливого лица сидящего рядом со мной мужчины.
Истинное зло во плоти.
– Твой отец такой же дьявол, как и я, – продолжает он, сверля меня острым взглядом. – Его руки по локоть в крови, как у каждого из нас. Если перед ним будет стоять выбор – остаться в дураках или пустить чужую кровь ради собственной выгоды – как думаешь, что именно он выберет?
– Не правда! – мой голос повышается, мне сложно это контролировать из-за повышенного чувства справедливости. – Вы не знаете моего отца.
Из горла Амадео вырывается ироничный смешок, как и от остальных сидящих в машине мужчин.
Но они больше не пытаются переубедить меня в обратном.
Те, в чьих венах течет горячая албанская кровь, не будут церемониться с обычной русской девушкой. Особенно с той, чей отец перешел им дорогу и стал врагом номер один.
Почему-то только сейчас до меня доходит осознание того, в какое же дерьмо я ввязалась не по своей воле. Вырваться из-под материнского крыла было довольно непросто, и мне потребовалось больше года на то, чтобы убедить маму отпустить меня к отцу в Сербию на все лето. Четвертый курс университета дался мне непросто, а разбитое сердце требовало новых эмоций и перемен.