Сейчас я должна быть благодарна тому, что все еще жива.
Не знаю, на что я рассчитывала, когда идея сбежать ударила мне в голову, но, по крайней мере, я не сижу сложа руки и не ем с рук пленника.
Встав с кровати, направляюсь в сторону огромных окон, через которые без труда можно пронести целый рояль, и еще даже место останется. Одернув слегка штору, пытаюсь рассмотреть, что происходит на территории моей тюрьмы, где чуть ли не на каждом углу стоят люди в строгих костюмах, каждый из которых вооружен до зубов.
Готова поклясться, что руки каждого из них по локоть в крови невинных людей, как и у их главаря.
Не знаю почему, но мой взгляд продолжает следить за происходящим на улице в надежде увидеть знакомую фигуру, но вместо холодных лиц и огромного бассейна, перед глазами маячит ярко зеленый газон.
От неожиданного стука в дверь я подпрыгиваю на месте, выпустив штору из рук.
Схватившись за гулко бьющееся сердце, оборачиваюсь в сторону двери.
Сначала до меня доносится лязг замка, и только потом в комнату входит взрослая женщина лет пятидесяти с проседью в волосах. В своих руках она, как и в прошлый раз, держит поднос с едой.
– Унесите, – стараюсь вложить в свой голос всю ту злость, что накопилась за эти дни, но вместо этого в нем чувствуется дрожь.
Проклятье.
Но женщина, вместо того чтобы выйти из комнаты, напролом идет к столу рядом с диваном в центре комнаты и ставит на него поднос с едой. Взглянув на нетронутые тарелки с едой со вчерашнего дня, она лишь цокает языком и смотрит на меня, словно на ребенка, который отказался есть отвратительные брокколи.
– Я сказала вам унести еду, – мой голос тверд, но, несмотря на это, мои руки подрагивают. – Я все равно не буду это есть…
– Кушать, – мягко перебивает она, легонько ударяя пальцем по столу рядом с тарелками. – Вкусно.
Похоже, она не знает ни русского языка, ни сербского.
А я – албанского.
Но, несмотря на это, она пытается донести до меня смысл своих мыслей.
Интересно, если я у нее на глазах выкину тарелки с едой в окно на людей своего похитителя в надежде, что хотя бы яичница окажется на его голове, она удивится?
– Кушать, – повторяет женщина, перетаскивая тарелки с подноса на стол, а те, что принесла вчера, ставит обратно на поднос, чтобы унести. – Вкусно.
Когда она разворачивается на сто восемьдесят градусов и торопливо пытается удалиться из комнаты, я в последний момент хватаю ее за руку, останавливая.
– Постойте, – прошу ее, на что женщина ловко выскальзывает из моих рук. – Прошу, помогите мне…
– Нельзя, – она машет головой, словно я спросила у нее разрешение съесть наволочку. – Кушать, – и снова кивает в сторону стола с едой.
– Я не буду есть еду этого ублюдка! – уже кричу во все горло, срываясь. – Даже если от этой еды будет зависеть моя жизнь, я и крошки в рот не возьму! Передай тому, на кого работаешь, что я буду голодать до тех пор, пока не увижу или услышу своего отца!
Мой гнев и ненависть к пленнику достигают своего пика, и я уже не контролирую, что кричу и что делаю. Не знаю, в какой именно момент женщина покидает комнату и дверной замок снова отрезает меня от всего мира, но теперь мне все равно.
Сердце учащенно бьется в груди, словно пытается сломать мои ребра, а легкие горят так, что начинает кружиться голова.
Подойдя к столу, во мне снова просыпается желание смести все тарелки с едой на пол, как сделала это в первый раз. Но я отказываюсь от этой идеи из-за засевшего во мне уважения к страшим. Хоть эта женщина и раздражает меня тем, что настойчиво пытается впихнуть в меня еду, я не хочу снова наблюдать за тем, как она собирает с пола еду, опрокинутую мной.
Я не настолько бессердечный человек.
Мазнув взглядом по тарелкам с традиционной едой, вынужденно подавляю в себе голод.
Я голодаю всего три дня, а человек способен прожить без еды около месяца.
Надеюсь, к тому времени, как отец решит все проблемы и вернется за мной, я не умру от голода.
Единственное, что мне остается делать в золотой клетке – это спать и мечтать о дне, когда я снова окажусь на свободе. Но делать это в полном одиночестве, не зная, что сейчас происходит с отцом, и знает ли мама о том, что я нахожусь по его вине в плену, очень сложно.
Так пролетает четвертый день. За ним и пятый. Тарелки с едой одни сменяют другие, а женщина помимо «кушать» и «вкусно» каждый раз приходит с одним новым выученным словом.
– Не спать, – слышу ее голос и неожиданно темноту комнаты прорезает яркий солнечный свет. – Кушать.