Неожиданно крики отца прекращаются, люди расходятся, а на столе я замечаю большую лужу крови. Его левая кисть руки тоже вся алая, а вместо пяти пальцев у него всего четыре.
Мизинец его плавал в стакане с недопитым виски.
Последнее, что я успеваю увидеть перед тем, как потерять сознание, это бледное лицо отца, его палец, перепачканный кровью стол и холодный расчетливый взгляд мужчины, что продолжал удерживать меня своей крепкой рукой.
После я проваливаюсь в спасительную темноту.
[1] I dashur im (с алб.) – милая моя.
Глава 2.1
Амадео
Двигатели самолета сбавляют обороты, в иллюминаторе виднеются крыши домов, а взлетно-посадочная полоса аэропорта Тираны[1] встречает блудного сына на родной земле впервые за долгое время.
Три года скитания по миру из-за ублюдка, который возомнил себя Богом и смешал мое имя с дерьмом, наконец, подошли к концу. Уже в первые шесть месяцев я сбился со счета, сколько раз порывался вернуться на родную землю, но каждый раз меня останавливал здравый смысл и весьма плачевные перспективы.
Стоило мне переступить границы Албании, все пули страны мгновенно полетели бы в мою голову.
Три гребаных года.
Тысяча девяносто пять дней.
Ровно столько мне потребовалось времени, чтобы оправдать свою репутацию.
Мне следовало с самого начала послать своих людей за головой подонка и остальными его конечностями, но это было последнее, о чем я думал, в спешке покидая страну.
– Через десять минут приземлимся, босс, – говорит Резар, возвращая меня в суровую реальность. – Наши люди уже прибыли на кладбище и ждут вашего приказа.
Дела шли куда быстрее и плодотворнее, чем я предполагал.
– Передай им, чтобы начинали. Отсюда сразу поедем на кладбище. Хочу лично убедиться, что тело ублюдка уже успели доесть черви.
– Хорошо.
Когда парень скрылся за ширмой, где обычно обитают бортпроводницы, в кресло напротив меня садится Кастиан. Этот сукин сын всегда выглядит так, словно единственное его желание – это поставить весь мир раком и трахать его до тех пор, пока все без исключения не признают его королем. Хоть по нашим венам и текла разная кровь, я всегда чувствовал в нем своего брата, человека, к которому я всегда могу повернуться спиной и не получить в нее нож.
– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – говорит Кастиан, вальяжно раздвигая бедра в стороны.
– Да? И о чем же?
Моя бровь взлетает вверх, а за глотком янтарной жидкости из стакана пытаюсь скрыть ухмылку.
Старый черт прекрасно читает мои мысли, словно хренов шаман.
– Ты думаешь, что Сармат выжил, – предполагает друг. – Признаюсь, я тоже до определенного момента верил в то, что его заднице удалось остаться невредимой после того взрыва, но не думаешь ли ты, что сейчас в могиле лежит его тело, напичканное стеклом и гвоздями? Невозможно после такого остаться живым.
– Ты видел его тело? Присутствовал на его похоронах? – холодно напираю на друга вопросами, с трудом подавляя в себе желание проехаться кулаком поверх царапин на его лице.
– Но мы видели фото тела, – продолжает настаивать на своем Кастиан, безразлично разглядывая пейзаж через иллюминатор.
– Лично я не увидел ничего кроме того, что оно было похоже на фарш, – пожимаю плечами и делаю очередной глоток виски, чтобы хоть немного заглушить это блядское чувство агрессии и подкатившей к горлу желчи. – А еще у него отсутствовала половина черепа, а на месте вытекших глаз была земля.
– Потрепало бедолагу, – соглашается со мной он. – И все же…
– Плевать, – чеканю. – Если этот выродок все еще жив, я не успокоюсь, пока его голова с пустыми глазницами не окажется на моем столе. Уверен, он приложил руку к тому, чтобы на меня объявили сезон охоты. А пока меня не было, решил инсценировать собственную смерть с целью побега от последствий.
– Если это так, то этот чертов маргинал уже перекроил себе лицо у пластического хирурга. Ты об этом не думал?
Шасси плавно касается посадочной полосы, из-за чего самолет начинает потряхивать, а гладь виски в моем стакане покрывает легкая рябь. Длинноногая стюардесса, юбка костюма которой еле доходит до середины бедра, дразняще улыбается мне своими алыми губами, которые еще неделю назад оставили на моем члене следы от помады. Заглотив его до самого основания, она заработала тем самым себе нехилые чаевые, а в моей голове после этого даже не отпечаталось ее имя.
И так было всегда. Женское тело для меня не более, чем расходный материал для удовлетворения жажды. Когда похоть застилает глаза и руководит разумом, все идет к черту, эмоции берут верх, что делает человека рассеянным, слабым и уязвимым.