Что ж, ей виднее. У нее есть в таких вещах то, до чего мне расти и расти. Опыт.
Я не знал, как вести себя с матерью. Мне было тяжело видеть, как она на меня смотрит. С укоризной. Мать прекрасно понимала, что со мною что-то не так, но в подробностях разобраться не могла. Действительно, что можно подумать на ее месте, если сын, имевший на неделе столько проблем в школе, вдруг пропадает неизвестно где вечерами, заявляется побитый и немощный, сил еле-еле хватает дотянуть до постели, и при этом не говорит ни слова? И сейчас, запихивая в себя ужин, я вдруг осознал, что если не расскажу сегодня, случится что-то нехорошее.
— Это все она, да? — не выдержала долгого молчания мать. Я отрицательно покачал головой.
— Она тут ни при чем. То есть, частично она «при чем», но косвенно.
— Это все после свидания с нею, — продолжила давить мама. В ее голосе были слышны боль и отчаяние. — Ты другой, Хуанито. После того свидания стал совсем другим. Я не узнаю тебя. Что происходит, сын?
Я тяжко вздохнул и протянул руку, накрывая ее ладонь своей.
— Мам, я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты не ругайся, ладно?
Она подумала и кивнула. Внутри ее колотило.
— Постараюсь.
— Это не только из-за нее…
И я медленно, не торопя события, все-все обстоятельно рассказал. И что Бэль — мод-аристократка. И про Кампоса. И про мое решение навсегда изменить свою жизнь. И про беседу с сеньорой Тьерри и что она мне пообещала. И даже про то, что не вижу в своей школе ничего хорошего в плане перспективы.
— Ты сам так решил, или кто подсказал? — подняла вдруг она голову, выслушав.
— Сам.
Не поверила. Ну, да ладно, главное не осуждает.
Ее реакция оказалась странной. Пока я рассказывал, она не перебивала, не устраивала разнос, не обвиняла, дескать, щенок, что придумал и куда лезешь. Только слушала. И сейчас, когда я все-все рассказал, у нее будто отлегло от сердца. Она встала и потрепала меня по голове.
— Какой же ты у меня взрослый, сынок!
Затем расплакалась и прижала к груди
— Ты не злишься, мам? Ну, что я так поступил? И даже не посоветовался?
Она улыбнулась сквозь слезы.
— А ты бы меня послушал?
Я тоже обнял ее, крепко-крепко. Нет, не послушал бы. Мама — святой человек, но серьезные решения мужчина должен принимать сам, иначе будет не мужчиной, а тряпкой. И этому меня тоже учила она.
— Мам, я все равно тебя люблю! Больше всего на свете! Я никогда не предам и не подведу тебя!
— Я знаю… — и она разрыдалась.
Когда она успокоилась, я все-таки задал этот вопрос:
— Ну, так как ты относишься к моему поступку?
Мама промокнула платком последние слезы и выдавила улыбку.
— Все-таки решил спросить благословения?
Я кивнул.
— Мне будет тяжело там, зная, что ты меня осуждаешь и злишься.
Она сделала попытку рассмеяться.
— Ладно, что уж, чего теперь спрашивать. Иди, раз решил! Если это для тебя так важно. Но что бы не случилось, что бы ты не сделал, помни, я всегда с тобой и ты всегда можешь на меня рассчитывать. На мою любовь и поддержку.
Я поднялся и обнял ее.
— Спасибо, мам!
— Она тебе понадобится. Поддержка… — По ее губам промелькнула тень от улыбки. — И гораздо раньше, чем ты думаешь.
Помолчали.
— А то, что меня могут там убить? Как к этому относишься? Все равно отпускаешь?
Мама вновь улыбнулась, на сей раз улыбкой умудренной опытом женщины.
— Все мы смертны, сынок. Все умрем. Всевышнего не обманешь. А погибнуть просто так, не из-за чего, из-за дури, она тебе не даст. Защитит. Иди с миром.
Я склонился. Она перекрестила меня.
— И пусть твоя дорога всегда ведет к победе. Любая дорога.
— Спасибо, мам — только и смог выдавить я.
Я не спросил, кто такая «она». Понял.
Следующие дни пролетели, как в тумане.
Наутро после первого дня в доспехах я еле встал. Подняла меня как ни странно мама, у которой был выходной, сам бы не смог. Больно было шевелиться, не говоря о том, чтоб одеться или сделать что посерьезнее.
Мама после вчерашнего разговора прониклась, поняла меня, не стала вставлять палки в колеса. Дескать, если ты так решил, сынок — так тому и быть. Я не думал, что будет так легко, ждал накладок, но их не последовало. Она не кривила душой, и даже красочное описание кровавого Полигона, почерпнутое мною из разговоров с Катариной, не произвело на нее впечатления. Что ж, мама — всегда мама, а моя мама — лучшая на свете.
В машину к Катарине я еле залез, часы в этот момент показывали почти без пятнадцати. Та, несмотря на следы бурной бессонной ночи на лице, цвела и пахла, находясь в превосходном расположении духа, потому не сделала втык за опоздание, и вообще всю дорогу с меня посмеивалась. Но когда мы доехали, вдруг грубо вытащила из машины и дала самого настоящего пендаля. Да так резко и сильно, что я, не успев среагировать, позорно растянулся на бетоне.