— Танкистов, сволочь, не трожь!
— Не большая сволочь чем ты, мир без сволочей — фигня, картина Репина "приплыли"…
— Не все… Мы доплыли, а третьего — йок! Нет, как и не было… Третий – лишний. Это и ему надо было отмерить "наркомовских" восемь булек, а так нам двоим — по двенадцать…
— Один черт, что восемь, что двенадцать, все равно вывернет, как серы нальют. Ну, точно как в аду! Так что третий не помешал бы…
Ну, где ж ты друг, наш третий друг,с картины "Три богатыря"?..
Отцы-радетели уходят вглубь бесконечного зеленого сада… Малышам кажется, что их за папашами бредут зеленые человечки. В это время с неба срывается дождь. Пора возвращаться, нет, скорее бежать в группу! Мальчишки срываются с места. Одной тайной на земле становится меньше. Их папы не в спецкомандировке, их папы в дурдоме! И не за тридевять земель, а за гнилым садовым забором. Тогда где же они сами: в санатории, в младшей группе дурдома, или в тюрьме?
Малышам действительно страшно…
Радуга на небе сворачивается в утлоносый длиннющий зонт, в проекции которого исчезают обрывки разбросанных по земле галифе всех прежде убитых конногвардейцев, из лохмотьев которых циркульные сути непременно попытаются выткать какие-то странные: попеременно серо-земляные, а то вдруг небесно-синие джинсы для очередного всадника Армагеддона, в Писании о котором не сказано ни строки, но сам он уже ведет нас к "Челленджеру" и "Курску" Чернобылю и краху лоскутной "совковой" империи, совмещая разверженный атомный реактор с такими же расторжимыми во времени подводной лодкой и космическим "шатлом", проецируя на новый исторический фон древнейшие человеческие драмы и катаклизмы… Серо-синий, почти сизый всадник духовного Армагеддона. Мы выросли вместе с ним. Совместными усилиями всего окрестного человечества мы взрастили его.,
21.
Безгласно-бесполый сенситив Инг-Йошка Карлович Дундич-Берг — советский полувенгр-полушвед, был существом крайне стеснительным до времени принятия на грудь…
А принимал Карлович на грудь регулярно, напиваясь без стеснения вечером…
Оставляя всю свою стеснительность на "детской площадке", Инг-Йошка жил в том самом заведении, "дурке", где были принудительно интернированы отцы Жорки и Алика.
Там сенситива по-простецки величали "кирным" Ван Ванычем, и говорили о нем множество странных сентенций. На самом деле по вечерам "кирной" верховодил среди санитаров, и в одиночестве медитировал…
Во время таких медитаций пустые стопки из довоенного граненого стекла парили по коридорной анфиладе, вызывая у заключенных в "казенное заведение" алкашей мистический прилив ужаса. Случалось, что вслед парящим в подпотолочном пространстве стопкам в коридор из своего палатного "номера" являлся и сам "кирной" Карлович с "чекушкой" "казенки" в руках, и, подзывал себе кого-нибудь из больных. Тут же, во мгновение ока, прямо из-под потолка подлетала пустая стопка, и прозванный "дуркой"
Ван Ваныч наполнял ее по самые венца, после чего та отяжелевала и отправлялась в обратный "полет" мимо алчущего рта подозванного, а обреченный несчастный болящий отправлялся полубежать, полуподпрыгивать вслед за желанной стопкой, поминая вовсю русскую мать на древнетатарском сленге и добавляя для крепости сказанного столь же крепкую древнемонгольскую "ижицу"…
Наконец, стопка сама подлетала ко рту алчущему, и, полурасплескавшись в пространстве, милостиво проливалась прямо в горло тому, кто не пытался ухватиться за нее алчно трясущимися, в тример, руками. При подобных попытках стопка обетованная начинала мелко трястись, злобно мандражировать и непременно выливаться вся до капельки на пол…
В таких случаях с подопытными пациентами случались приступы тяжкие, и страшные проклятия срывались на голову Ваньке-сенситиву, самым безобидным из которых было несусветное:
— Гунявый фашист!..
Таким гунявым фашистом и проявлялся по утрам Инг-Йошка Карлович на КПП санатория для аномальных детей, и вслед ему непременно неслось:
— Опять Йошка-рыба пришел!
Так вот и "вплывал" Дундич-Берг в свою тихую заводь…
И словно в ней растворялся, опохмелясь молочной рисовой кашей и жидким несладким чаем…
Затем исчезал: выслеживать, вынюхивать, вызнавать, выщипывать души мальков, выглаживать их ершистые ауры по установленному советскому трафарету, чтобы накалывать на их грудки краснозвездочные иконки с портретиком курчавого свят-малыша, по имени Володя Ульянов.
Мировой вождь моровым трафаретным червем вползал в души людские с самого детства.
Пятилетнему мальчику, которого звали Альберт Эйнштейн, подарили компас. "Игрушка" его заворожила! Как так: стрелку компаса никто не трогает, а она упрямо показывает на север! Это же чудо! И он сделал первое свое научное открытие:
"За вещами должно быть что-то еще, глубоко скрытое..."
Всю свою жизнь он посвятил поиску этого чего-то, "глубоко спрятанного".
Прошли годы…
В конце сороковых годов одна журналистка обратила внимание на странного пожилого человека, который кивал головой, и раскачивался в такт пульсирующим струям фонтана.
— Что вы делаете? — изумилась она.
— Пытаюсь увидеть радугу, — ответил тот. Журналистка тоже попробовала, и у нее получилось!
— Как Вас зовут? — спросила она.
— Альберт Эйнштейн — был ответ.
Любопытство — вот движущая сила творчества!
22.
Кто-то бы поспешил… Поторопил бы разгрузить сеть детских событий, в которых было меньше размышлений, больше поступков, как шажков маленьких… Но в своем детстве каждый ступал не торопясь, вот и мы торопиться не станем…