Я наблюдал за реакцией Юрия. В его глазах мелькнуло удовлетворение, смешанное с удивлением, как у ребенка, неожиданно получившего вожделенную игрушку. Ростовский не ожидал, что сможет задеть меня. Это было хорошо — я хотел, чтобы он поверил в свою силу и мою уязвимость.
В следующий миг я нанес контрудар — резкий, быстрый, точный, как укус змеи. Меч прошел сквозь защиту Юрия и уперся в его грудь. Не сильно, я просто обозначил место поражения, которое в драке на боевых мечах привело бы к смерти.
— Ты мертв, — спокойно сказал я, и отступил, позволяя парню перевести дыхание.
Первый раунд был за мной. Мы разошлись по краям импровизированной арены, как гладиаторы, сражавшиеся перед заполненными трибунами. Только нашей ареной была лесная поляна, а зрителями — кадеты, затаившие дыхание от напряжения, как зрители в театре перед кульминацией драмы.
— Второй раунд! — объявил я, и мы снова сошлись в схватке.
На этот раз Ростовский был осторожнее. Он не торопился атаковать, а выжидал, кружа вокруг меня, как волк вокруг раненого оленя. Его взгляд не отрывался от моей правой кисти, парень внимательно следил за каждым моим движением.
Я сделал ложный выпад, и Юрий среагировал, отклонившись в сторону. Но это была ловушка — я резко сменил направление атаки и обрушил удар на его незащищенный бок. Клинок остановился в миллиметре от ребер, словно замороженный в воздухе.
— Снова мертв, — я улыбнулся, отступая.
Ростовский стиснул зубы, но ничего не сказал. В его глазах тлела ярость — нечеловеческая, животная, словно в нем проснулся древний, дикий предок. Ему не нравилось проигрывать, особенно перед командой, перед девушками, перед Гдовским, чей взгляд он явно ощущал спиной.
Третий раунд начался с яростной атаки Ростовского. Клинок двигался как живое существо, будто движения Юрия направлял он, а не наоборот. Свечение стало ярче, золотистые всполохи окутали лезвие, сделав его похожим на вытянутый язык пламени, танцующий на ветру.
Я блокировал удар за ударом, чувствуя, как взаимодействуют наши Силы. Две Руны против трех. Схватка не была по-настоящему честной, нанести серьезный удар Юрий все равно бы не смог. Я специально принимал открытую стойку, предлагая ему атаковать и наблюдая, как его глаза загораются при виде очередной мнимой уязвимости.
Я снова позволил ему достать меня — пропустил быстрый укол в предплечье, сделав вид, что на мгновение потерял концентрацию. Боль была мимолетной, несерьезной, как укус комара. Но гордость на лице Ростовского, когда он увидел гримасу на моем, стоила этой мелкой жертвы.
А в следующий миг я развернулся и оказался за его спиной, словно материализовавшись из воздуха. Мой меч уперся в основание шеи — в место, удар в которое может оборвать жизнь за долю секунды.
— И снова мертв.
Четвертый раунд был самым коротким. Ростовский явно устал, но не сдавался, как загнанный зверь, продолжающий огрызаться. Его движения замедлились, а свечение меча потускнело. Я решил, что этот акт пьесы пора заканчивать, и пошел в атаку.
Удар, еще удар, блок, финт, снова удар… Я шел напролом и теснил Юрия к краю поляны, не давая опомниться. Он отчаянно защищался, но его блоки становились все слабее и неувереннее, словно мышцы рук отказывались подчиняться.
Наконец, я сделал подсечку — резким движением ноги выбил землю из-под его ног и Ростовский грохнулся на спину. Мой меч тут же уперся ему в горло, а взгляд — во взбешенные глаза.
— Четыре — ноль, — сказал я и протянул руку, чтобы помочь встать.
Юрий посмотрел на мою руку, как на змею, готовую укусить. Но затем отвел взгляд и криво улыбнулся. Он взялся за мою ладонь, поднялся на ноги и сделал шаг вперед.
Мы стояли лицом к лицу, держась за руки и глядя друг другу в глаза. В его взгляде читался вопрос, который он не решался задать перед всеми. Вопрос, который мог изменить расстановку сил в нашей команде.
Пятый раунд начался без объявления. Ростовский атаковал сразу, как только мы разошлись, попытавшись застать меня врасплох. Я парировал его удары, внимательно следя за движениями парня. Он начал действовать более расчетливо и экономно. Берег силы, как путник последнюю флягу воды в пустыне.
На этот раз я намеренно замедлял свои реакции, делал ошибки в защите и открывался для его ударов, словно неопытный боец. Ростовский заметил это и начал использовать мои огрехи, нанося чувствительные уколы и порезы, словно художник, добавляющий штрихи к картине золотой кистью.