Я побежал легко и бесшумно, как дикий зверь, едва касаясь земли. Мои движения стали плавными, текучими, словно я был не человеком, а духом леса, призраком, скользящим между деревьями. Ветви расступались передо мной, а корни не цеплялись за ноги, как будто лес признал во мне своего. Рунная Сила пульсировала в моих венах, заставляя сердце биться сильнее, наполняя тело энергией и жаждой адреналина.
Впереди была длинная ночь, полная опасностей и возможностей. Ночь, когда я мог быть самим собой — не командиром, не кадетом, а охотником, преследующим добычу. Ночь, которая могла подарить упоение от побед, а могла стать последней в жизни.
Я бежал по тропе, которая петляла между вековыми деревьями, поднималась на холмы и спускалась в овраги, словно таинственный путь, ведущий меня в неизведанное. Лунный свет пробивался сквозь кроны, создавая на земле причудливый узор из серебристых пятен, похожих на следы неведомого зверя. Где-то вдалеке ухала сова, и ее крик отзывался во мне странным волнением, словно в ответ на предупреждение или приветствие.
Гдовского я заметил не сразу. Он словно вырос из-под земли, материализовался посреди лесной тропинки, преграждая мне путь, как древний страж ворот в иной мир. Я чуть не врезался в него на полном ходу, и едва успев затормозить, оставил на влажной земле глубокие борозды от подошв.
— За Тварями собрался? — спросил наставник будничным тоном, словно мы встретились на плацу, а не в глухом лесу посреди ночи.
— Да! — ответил я — врать ему было не просто бессмысленно, а глупо и унизительно.
Гдовский стоял неподвижно, как изваяние. Лунный свет, пробивающийся сквозь листву, ложился на его лицо причудливыми пятнами, превращая его в страшную маску. Его глаза сверкали в полумраке, как у хищника, выследившего добычу.
— Хотя бы хватает ума не лгать, — наставник прищурился, и морщинки в уголках его глаз стали глубже. — Не кадета же ты в лесу убил, чтобы получить третью Руну…
Он пристально посмотрел мне в глаза, и я ощутил давление его взгляда почти физически, как тяжелую ладонь на своем лице. Словно он пытался проникнуть в самые потаенные уголки моей души, выискивая следы лжи или скрытых намерений, словно хотел увидеть те темные пятна, которые я скрывал даже от самого себя.
— Не кадета, — признался я. — Семерых Тварей…
— Этого мало для получения Турисаз, — задумчиво произнес Гдовский. — Ты поднимаешься по рунной лестнице очень быстро. Кровь Псковских — не водица!
— Я не убивал людей вне арен! — выпалил я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, горячая и острая, как раскаленный клинок.
— Я знаю, успокойся, — сказал Гдовский и положил руку мне на плечо. Его прикосновение было легким, но уверенным, как у отца, успокаивающего сына. — И будь осторожен: помимо высокоранговых Тварей здесь промышляют гораздо более опасные хищники — люди!
Его голос звучал тихо, но каждое слово отдавалось в ушах. Воздух между нами, казалось, сгустился, наполняясь невысказанными словами и скрытыми смыслами. Меня подмывало спросить наставника: зачем он мне это говорит? Откуда эта внезапная забота? Что у него на уме? Но я сдержался, закусив губу так сильно, что почувствовал металлический привкус крови на языке.
Мне не нравились эти игры в доверие, эти попытки создать иллюзию связи между нами. Игры Ариев — не место для привязанностей, и уж точно не к наставнику, человеку, который может выбросить тебя на арену со словами «Умри достойно, арий!».
— И еще один совет, — продолжил Гдовский после длинной паузы. — Будь осторожен с девушками…
— Я не доверяю здесь никому: ни княжичам, ни княжнам! — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, как у человека, который ничего не скрывает.
Последняя часть фразы о том, что ему я не доверяю тоже, осталась невысказанной и повисла в воздухе, как невидимая, но ощутимая преграда между нами.
— Само собой! — наставник улыбнулся, и в лунном свете его зубы блеснули, как у оскалившегося хищника. — Но я говорил о другом. У тебя третья Руна, и если ты окажешься наедине с однорунной девчонкой, ты можешь ее убить. Случайно. В пылу страсти…
Гдовский смотрел на меня изучающе, словно пытался влезть в душу, которой у меня уже не было, как археолог, разгребающий пепел в поисках ценных артефактов.