Мои мысли моментально вернулись к той ночи с Вележской, когда я почти поддался искушению, когда ее горячие губы опаляли кожу, а тело трепетало в моих руках. Если бы не Турисаз, позволившая увидеть ее истинные намерения…
— Удачной охоты! — сказал наставник, развернулся и пошел в лагерь, медленно растворяясь в темноте, словно призрак.
— Почему? — крикнул я ему вслед, не в силах сдержать внезапный порыв. — Почему вы с нами так добры?
Он остановился и обернулся, замерев на мгновение. Какое-то время он внимательно смотрел на меня, словно решая, стоит ли отвечать, а затем вернулся, преодолев разделявшее нас расстояние так быстро и бесшумно, что я едва заметил его движение.
— А ты хочешь, чтобы я ломал челюсти и отбивал почки, как другие наставники? — спросил он, приблизив лицо к моему так близко, что я мог различить каждую морщинку, каждую пору на его коже, почувствовать его дыхание, отдающее мятой. — Ты считаешь, что тебе не повезло с наставником?
От Гдовского исходила не угроза, а обида. Искренняя, настоящая, глубокая, как старая рана. И я молчал, пойманный врасплох этой неожиданной уязвимостью, этой человечностью там, где ожидал узреть только холодный расчет. Я действительно считал, что с наставником мне не повезло. Потому что теперь ломать челюсти и отбивать почки придется мне.
— Нам предстоит работать в паре, — назидательно произнес Гдовский, не дождавшись моего ответа. — А в паре всегда есть плохой и хороший командир. Я даю тебе возможность проявить себя и подчинить всех своей воле!
— И быть плохим? — я изумленно поднял брови.
На этот раз ничего не ответил Гдовский. Он молча развернулся и растворился в ночном лесу. А я остался стоять на тропинке, переваривая услышанное, как человек, получивший неожиданное послание. Слова наставника кружились в голове, словно осенние листья на ветру, и его цели оставались для меня загадкой. Гдовский играл со мной с закрытым забралом.
Луна поднялась выше, заливая лес тягучим серебристым светом и превращая его в сказочное подводное царство. Ветер стих, и наступила та особая тишина, которая бывает только перед рассветом или перед бурей.
Я вновь активировал Руны и побежал дальше, в самую чащу, где деревья стояли так близко друг к другу, что казались единым организмом. Я чувствовал Тварей — их присутствие отзывалось во мне, как зуд под кожей, как легкая вибрация, как предчувствие грозы. Они были там, впереди, в темноте. Они ждали. И я шел на их зов с обнаженным клинком в руке.
Глава 6
Урок Тварелогии
Большой Зал в Крепости подавлял, словно древний Храм. Вековые каменные своды вызывали необъяснимое смятение, гулкое эхо голосов напоминало о бренности всего сущего, а атмосфера внушала благоговейный трепет.
Здесь обитали призраки прошлого — великие князья, грозные воеводы и забытые герои. Их имена давно канули в лету, но поступки и решения до сих пор определяли судьбу нашей Империи.
Высокий потолок терялся во мраке, масляные светильники на каменных стенах горели не столько для освещения, сколько для создания антуража. Они выхватывали из темноты древние гобелены с изображениями сражений с Тварями. Поблекшие от времени цвета и истертые нити — все рождало ощущение незыблемой связи между нашим временем и тем, когда были сотканы эти безмолвные свидетели вечной войны. Воины с мечами против Тварей с множеством конечностей — битва, начавшаяся за тысячу лет до моего рождения.
На одной из стен белел киноэкран — такой же неуместный, как телефон в руках человека, облаченного в кольчугу. Сочетание противоречий воспринималось как должное — Руны рядом с проекторами, древние ритуалы инициации рядом с высокотехнологичными методиками обучения, убийства мечом и проекционные презентации. Наш мир именно такой — вывернутый наизнанку, смешивающий несочетаемое.
Безруни постарались на славу, превратив зал, где прошли бои с Тварями, в подобие лекционной аудитории. Даже ряды деревянных лавок без спинок вместо клеток установили. Фальшивая забота о нашем удобстве, как и все на Играх. Все, кроме смертей. Они были настоящими.
Кадеты из всех двенадцати секторов уже заполнили помещение, разделившись на группы. Каждая команда сидела обособленно и ревностно разглядывала соперников.
На возвышении перед экраном восседали наставники. Они наблюдали за нами с тем особым выражением лиц, которое бывает у ученых, когда они смотрят на лабораторных крыс. Не с жестокостью, нет — с холодным исследовательским интересом. Взгляд Гдовского бесил меня особенно сильно — наш наставник глядел на меня с выражением, которое я интерпретировал как «надо же, игрушка оказалась сложнее, чем я думал».