Мое сознание раздваивалось — одна его часть присутствовала здесь, в зале, вторая же возвращалась к событиям прошлой ночи. Я убил пятерых тварей. От шестой — крупной, мощной, вызывавшей первобытный ужас — мне пришлось бежать. И я ничуть не стыдился этого. Твари, которых я одолел, не одарили меня четвертой Руной — для нее требовалось больше чужих жизней. Жизней Тварей и ариев.
Я не спал почти всю ночь и теперь дремал с открытыми глазами. Стоило лишь на мгновение прикрыть глаза, как передо мной возникло мертвое лицо Волховского. Затем образ Твари, которая одним движением срезала голову Мценского. Потом лицо Свята, пронзенного хитиновым копьем. Я снова наблюдал, как жизнь покидала его темно-зеленые глаза — жизнь, которую вернула вторая Руна. За неделю Игр я повидал столько смертей, что их хватило бы на целую жизнь, полную кошмаров.
— Не спи! — прошептал Свят, сидевший рядом, и толкнул меня локтем.
На трибуне стоял воевода Игорь Ладожский. Его фигура была под стать месту — такая же монументальная и внушающая трепет. Широкие плечи, жесткое, словно вырубленное топором лицо, глубокий шрам, пересекающий левую щеку. Он выглядел как ожившая статуя древнего князя — седые волосы, собранные в хвост, только подчеркивали это сходство. Все его существо — от властного взгляда до уверенной осанки — кричало о привычке к абсолютной власти. Такие люди не просят — они приказывают. Они не уговаривают — они требуют. И каждый, кто оказывается на пути такого человека, автоматически становится врагом.
— Доброе утро, кадеты! — его голос прозвучал на удивление мягко, я ожидал громовых раскатов, усиленных магией Рун. — С сегодняшнего дня мы вводим в ваши состязания фактор соревновательности.
Он сделал паузу, обводя взглядом зал. Казалось, он пытается запомнить каждое лицо — запомнить или оценить, кто из нас достоин жить дальше, а кто — лишь пушечное мясо.
— Каждый кадет по итогам дня будет получать оценку — от единицы до десятки, как в школе. Наставники будут выставлять ее за внешний вид и дисциплину, за работу на тренировках, за успехи в постижении Рунной Силы — за все. Оценка команды — сумма баллов, разделенная на число кадетов.
Он снова замолчал. Не могу сказать, что я был удивлен. Империя никогда не отличалась оригинальностью в придумывании способов стравливания людей между собой. Это все — просто новая вариация на старую тему. Divide et impera, как говорили латиняне. Разделяй и властвуй.
— Каждую субботу мы будем подводить итоги и присваивать места командам исходя из набранных ими средних баллов. Самый сильный кадет команды, занявшей первое место, выйдет на арену с самым слабым кадетом из последней команды в списке, первый из второй — с последним из одиннадцатой — и так далее.
По залу прокатилась волна возмущения — полушепот, сдавленные ругательства, резкие движения. И было от чего. Формула была до боли проста и беспощадна: сильные будут набирать Руны за счет слабых. Система не просто вознаграждала сильных и наказывала слабых — она истребляла слабых руками сильных, лишая их даже призрачного шанса возвыситься.
Несправедливость? Безусловно. Но удивительно эффективная несправедливость, если смотреть с прагматичных позиций. В идеальном мире сильные должны были бы сражаться с сильными, а слабые — со слабыми, но в этом случае погибнет слишком много лучших из лучших. А в нашем мире каждый поединок, каждая пролитая капля крови, каждая смерть использовались по максимуму.
Воевода не стал терпеть проявления недовольства. Он ударил нас Рунной Силой — без предупреждения, без видимых усилий. Мои виски пронзила острая боль, и ропот мгновенно стих. Не только кадеты — даже наставники, каждый из которых был как минимум десятирунником, вздрогнули от этой демонстрации силы.
— Суки! — с ненавистью прошептал Свят, и на этот раз локтем его толкнул я.
Я сдерживал гнев, ощущая, как пульсируют Руны на запястье, откликаясь на эмоциональный всплеск. Наш наставник Гдовский наблюдал за нами из-за спины воеводы с легкой усмешкой. Он не выглядел удивленным, скорее — довольным нашей реакцией, словно все шло по давно накатанной колее.
Воевода продолжил речь, но я его не слушал. Все важное уже было сказано, остальное — организационные детали, которые я проработаю позже. А сейчас мне нужно было принять главное: я должен быть лучшим. Каждую неделю. И запрятать жалость к тем, кого придется убить, в самый дальний угол сознания. Если их убью не я, то кто-то другой.
— Я приглашаю на трибуну Ивана Феофановича Борецкого! — воевода сошел с возвышения, и его место занял тщедушный седой старик, невысокий, с аккуратно подстриженной бородкой и залысинами, в строгом черном кителе.