Я смотрел на его изображение на экране — величественного мужа с длинной бородой, увенчанного золотым венцом с выбитыми на нем Рунами — и думал о том, какова была настоящая цена его прозрения. Сколько жизней было положено на алтарь его великого открытия? Сколько мальчиков и девочек, подобных нам, без всякой защиты было брошено в мясорубку системы, прежде чем она стала способна противостоять нашествию Тварей?
— У вас вопрос, молодой человек? — профессор неожиданно прервался, заметив поднятую руку. — Прошу вас!
— Ингвар Полесский, — представился светловолосый голубоглазый парень, сидевший неподалеку от меня. — Я слышал другую версию истории, не такую благостную и гораздо больше похожую на правду. На самом деле Олега звали Хельги Грозный, он поклонялся Одину и не был святым. Как можно называть святым человека, который ради получения Рун приказал своим воинам вырезать всех князей-данников? Который ввел право первой ночи с рунным князем, чтобы рождалось больше рунников? Который…
— Который сохранил Русь, в то время, как прочие страны, правители которых были не столь решительны, полностью уничтожены Тварями! — грянул голос воеводы, и в зале воцарилась гробовая тишина.
Игорь Ладожский поднялся во весь рост, и его фигура внезапно показалась мне непропорционально большой, словно он раздулся от едва сдерживаемого гнева. Его лицо приобрело зловещее выражение, и шрам побагровел, став похожим на свежую рану.
— Если у кого-то возникнут вопросы подобного рода, вы сможете задать их лично мне! — голос воеводы звенел от ярости. — Сразу после занятий! А я решу — достойны ли сомневающиеся защищать нашу Родину!
Угроза была предельно ясной: те, кто сомневается, будут не просто наказаны — их уничтожат. Жестокость системы проступила сквозь тонкую маску цивилизованности, которую на нее пытались натянуть. Свобода задавать вопросы оказалась такой же иллюзией, как и все остальное в Играх.
— Не стоит, Игорь Владиславович, — смущенно произнес профессор, явно раздосадованный таким поворотом событий. — Интерес молодых людей вполне естественен, им должно сомневаться. Присаживайтесь, Ингвар!
Профессор огладил седую бороду и с улыбкой посмотрел на Полесского, лицо которого стало белым, словно лист бумаги. Парень явно корил себя за проявленную смелость. Его рука потянулась к левому запястью, где горели золотом его Руны — их было две.
— Уважаемый Ингвар, или Игорь, говоря по-нашему! — продолжил свою речь профессор. — Начнем с того, что доподлинно не известно, как наши предки называли Олега Мудрого — Хельги, Хельг, Хольг или Ольг. Звучание имени легендарного князя не имеет никакого значения, как и место его рождения! Мнение, что имя Единый, под которым мы знаем нашего бога, произошло от имени Один, — это лишь одна из версий. Некоторые ученые говорят о том, что Единый — это и есть Олег Мудрый, который был обожествлен современниками и провозглашен спасителем. Я же склоняюсь к гипотезе, что Олег Мудрый ввел единобожие и объявил верховным божеством Единого — собирательный образ всех богов и пророков, вера в которого со временем объединила все древние религии.
Профессор ловко перевел разговор из опасного русла идеологических сомнений в безопасную гавань лингвистики и истории религии. Но я видел, что ответ не устроил Ингвара — парень хмурился, явно формулируя в голове новые вопросы. В его глазах читалось неприятие — такое же, какое я чувствовал в себе самом.
— Но уважаемый воевода прав — все это допустимо в рамках научной дискуссии и совершенно неприемлемо для обсуждения в салонах лучших домов Империи после вашего возвращения с Игр!
Борецкий посмотрел прямо на воеводу, и в его взгляде за стеклами очков мелькнуло нечто, похожее на осуждение. Игорь Ладожский заметно напрягся, но промолчал. Между этими двумя людьми явно существовала какая-то невидимая нить застарелого конфликта, уходящего корнями в их прошлое.
— Я хочу донести до вас нечто важное! — профессор поднял палец, привлекая внимание. — Не стоит оценивать деяния прошлого с позиции нынешних социо-культурных норм! Уверяю вас, что далекие потомки оценят наше время как жестокое и кровавое!
За этими словами скрывался глубокий смысл, который уловили немногие. А может, только я один. Профессор давал понять, что все, что мы считам нормальным — наши Игры, наши жертвы, наша система — все это будет проклято будущими поколениями. Но старик был слишком умен, чтобы произнести подобное вслух, особенно в присутствии воеводы.