Прошедшая неделя превратилась в бесконечную череду безликих дней, где каждый был подобен предыдущему, словно страницы одной и той же книги, читаемой снова и снова.
Утренний подъем до первых лучей солнца, когда мир еще дремал в объятиях ночи. Марш-бросок по лесным чащобам. Изнурительная тренировка, превращающая тело в налитый болью узел мышц. Бесконечные упражнения с холодным оружием, когда металл становился продолжением руки, и звон стали звучал в унисон с ритмом мерцающих на запястье Рун. А после обеда — монотонные лекции профессора Борецкого о тонкостях классификации Тварей, убаюкивающий голос которого клонил в сон. И каждую ночь — мои персональные охотничьи вылазки, ставшие темным ритуалом, утоляющим жажду риска и дарящим упоение от побед.
Лес за пределами Крепости стал моим храмом и моей исповедальней. Охота на монстров превратилась в своеобразную терапию — я убивал их столько, что давно сбился со счета. Их иссиня-черные туши усеивали окрестные чащи, словно темные цветы зловещего сада. С каждым вечером приходилось уходить все дальше от стен Крепости, пробираясь в самое сердце древнего бора, где еще оставались Твари, не успевшие спастись от моего клинка.
Ночная охота заострила мои ощущения — я различал малейший шорох в траве, улавливал тончайшие оттенки запахов, видел в темноте так, словно ночной лес был залит светом полной Луны. Руны изменяли меня неумолимо и необратимо. Я страшился этих изменений, постоянно прислушивался к себе, но не противился им, воспринимая их как неизбежную плату за обретение Рунной Силы.
Профессор Борецкий методично погружал нас в свою стихию — классификация Тварей. Мы постигали их иерархию, изучали анатомию до мельчайших подробностей, запоминали уязвимые места каждого вида. Днем я анализировал их на схемах и рисунках, а ночью видел воочию.
Твари, подобные той, которую я убил в клетке, больше мне не попадалась. Все другие создания были лишь бледными копиями, механическими марионетками, движимыми простейшими инстинктами: охотиться и убивать. И в этой примитивности таилась опасность — они были предсказуемы, но никогда не отступали.
Монотонная рутина затягивала нас в свои железные объятия, превращая существование в бесконечный цикл одинаковых действий. От этого механического бытия нас должен был вырвать предстоящий Отбор. Хотя называть его следовало бы иначе — узаконенной резней, санкционированным убийством, ритуальным кровопусканием. Древним словом «жертвоприношение», за которыми скрывались страшные реалии нашего прошлого.
За неделю я полностью реорганизовал нашу команду. Изучил каждого кадета, словно открытую книгу, в которой можно прочесть и сильные стороны, и слабости, и скрытые страхи. Я поделил команду на семь отделений по десятку бойцов, назначив во главе каждого лучших.
В число десятников не вошли ни Свят, ни Ростовский, ни Вележская. Это было сознательное решение — я не хотел позволять им создавать собственные группы влияния и контролировать кадетов напрямую. Они были слишком амбициозны для роли младшего командного состава, и слишком умны, чтобы довольствоваться вторыми ролями. Каждый из них видел себя командиром, и эту жажду власти нужно было держать под контролем.
Дрессировка команды проходила без скидок на усталость или слабость. Я требовал выкладки на сто процентов, полной самоотдачи, когда каждый удар мечом был вопросом жизни и смерти. Большинство подчинялись командным окрикам и пламенным речам, прогнувшись под моим ежедневным прессингом. Но находились и такие, с кем приходилось разговаривать на более понятном языке — языке силы.
Физические аргументы оказались наиболее убедительными и универсальными. После нескольких показательных разборок с зачинщиками мелких бунтов, команда обрела необходимую сплоченность. Страх стал цементом, скрепляющим нашу группу — способ примитивный, но весьма эффективный.
К моему удивлению, Ростовский исполнял приказы беспрекословно, общаясь со мной подчеркнуто вежливо. В этой показной учтивости сквозило плохо скрываемое соперничество — я постоянно видел в его глазах холодный расчет, словно он прикидывал оптимальный момент для удара в спину. Его располагающая улыбка была маской, за которой таился хищник, терпеливо выжидающий момент для атаки.
Вележская превратилась в ледяную статую. Она исправно посещала построения, следила за дисциплиной среди девушек, поддерживала во всем, но смотрела сквозь меня, словно я перестал для нее существовать. А все тепло и симпатию выплескивала на Свята, расцветая подобно подснежнику на весеннем солнце, когда он появлялся рядом.