Я бежал, возвращаясь в лагерь, и тело двигалось легко, почти без усилий — три Руны давали невероятную выносливость. Под ногами пружинил мягкий ковер из хвои, чавкала подсохшая после ночного дождя земля. Руны реагировали на мои эмоции, пульсируя на запястье в такт сердцебиению. Обычно это означало опасность, но сейчас причина была иной.
Ночь выдалась необычной и волнующей. Если бы несколько дней назад мне сказали, что я спасу девушку, которая пришла убить меня за смерть брата, я бы лишь усмехнулся. Но жизнь на Играх Ариев не подчиняется привычной логике — она следует своим законам, диким и непредсказуемым, как река в половодье.
Лада. Ее имя незваным призраком скользило в моих мыслях, вытесняя планы, стратегии и тактические схемы. Ее глаза, так похожие на глаза Алекса, но без агрессии и привычной насмешливости. Ее голос, тихий и мелодичный даже в гневе. Ее тело…
Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Воспоминания о ее обнаженной фигуре в лунном свете были слишком опасны. Чувства — слабость, недопустимая роскошь на Играх Ариев, и любовь — худшая из них, самая опасная и разрушительная. А слабость здесь оплачивается только одной монетой — кровью.
Лагерь встретил меня привычной тишиной раннего утра. Рог еще не прозвучал, и большинство кадетов спали, восстанавливая силы перед новым днем, который обещал быть не менее изнурительным, чем все предыдущие.
Часовые, которые должны были нести вахту у ограды, дремали, привалившись к деревянным столбам. Нарушение дисциплины, достойное наказания, но сегодня я был благодарен их беспечности. Пересекая территорию, я старался двигаться бесшумно — лишние вопросы о ночных вылазках были ни к чему.
Я быстро добрался до нашей импровизированной душевой. Здесь, под струями ледяной воды, смывая с себя пот, грязь и кровь — свою и Тварей, я наконец позволил себе вернуться к воспоминаниям о ночной встрече.
В памяти всплыл момент, когда клинок Лады уперся мне в горло, а в ее глазах читалась решимость, смешанная с сомнением. И странное чувство, которое я испытал, когда сам приставил лезвие к своей груди. Не смертельная тоска, не отчаяние — а что-то сродни освобождению. Словно в тот момент я сделал выбор, который вернул мне частичку утраченной человечности.
Я открыл кран на максимум, и вода обрушилась на голову, смывая не только грязь, но и непрошеные мысли. Руны требовали ясности сознания и холодной решимости, а не романтического тумана в голове.
Ледяные струи стекали по спине, смывая не только грязь, но и эмоциональный сумбур, который мог помешать принятию правильных решений. Правильных — значит жестоких. За последние две недели я усвоил эту истину крепче, чем все уроки школьных наставников.
Наскоро вытершись, я надел чистую одежду и вышел на улицу. Восточный горизонт окрасился в нежно-розовый цвет, предвещая ясный и солнечный день. В воздухе стоял тот особый предрассветный покой, который бывает только в короткие минуты между окончанием ночи и началом нового дня.
Свят ждал меня, опершись на изгородь и глядя в темную глубину леса — подтянутый и удивительно бодрый для столь раннего часа.
— Сколько? — спросил он и бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось что-то вроде профессионального интереса.
— Достаточно, — уклончиво ответил я.
Говорить о встрече с Ладой не хотелось — это было слишком личным. Чувства и эмоции на Играх — слабость, которую соперники могут использовать против тебя. И Свят — не исключение, особенно после того, как я убил на арене его одноклассника.
— Никогда не думал, что скажу это, — признался я. — Убийство Тварей успокаивает. Наедине с ними все снова становится простым. Они — враги, мы — защитники. Никаких полутонов, никаких компромиссов.
— Я был с Вележской прошлой ночью, — внезапно произнес Свят, и его лицо осветила улыбка — такая широкая и открытая, какой я не видел с того дня, когда мы только познакомились.
— Знаю, — ответил я, невольно вспомнив направленный на меня взгляд Ирины. — Видел вас в лесу.
— Что⁈ — Свят подскочил так резко, что едва не сломал изгородь. — Ты за нами следил⁈
— Случайно наткнулся, — я позволил себе едва заметную улыбку. — Искал Тварей, а нашел вас. Двух зайцев одним выстрелом.
Лицо Тверского постепенно меняло цвет — от бледного до пунцово-красного. Его смущение было настолько очевидным, что я не смог не рассмеяться.
— Ты все видел? — наконец выдавил он.
— Не все, — отмахнулся я. — Но достаточно, чтобы понять, что вы не грибы собирали.