— Эй, да ты ревнуешь! Признайся!
— Нет, — ответил я слишком поспешно. — Просто рад за тебя.
— Врешь, — Свят покачал головой. — Ты ей отказал, а теперь жалеешь. Не пытайся меня убедить в обратном — я тебя насквозь вижу!
Его слова задели за живое. Пожалуй, он был прав — часть меня действительно ревновала. Но не к Вележской. К нему — к тому, что он все еще мог позволить себе чувства, радость, привязанность. К тому, что даже здесь, в аду, он все еще оставался человеком.
Я схватил его за шею и взъерошил короткие волосы, как когда-то делал со своим младшим братом. Свят рассмеялся — заливисто и счастливо, как беспечный подросток, а не как двурунный боец.
— Сколько? — спросил я с наигранным восхищением.
Тверской ничего не ответил, но судя по горделивому взгляду и самодовольной улыбке, ему было, чем похвастаться. Я невольно вспомнил, как выглядела Вележская, сидящая верхом на Святе, ее струящиеся по спине волосы, ее запрокинутая голова, блики лунного света на ее коже…
Тряхнул головой, отгоняя видение. Я не скажу Святу, что Вележская использует его, чтобы отомстить мне за отказ. У меня язык не повернется. Я не знал, сколько нам отпущено, и не хотел разрушать его счастье, каким бы иллюзорным оно ни было.
— Свят, почему ты полез в драку тогда, у погребального костра? — спросил я, отпустив его. — И почему до сих пор со мной, а не против меня?
Этот вопрос давно вертелся у меня на языке. Я хотел понять, почему Свят выбрал меня, а не кого-то другого в союзники, почему пошел за мной, хотя разумнее было бы держаться кого-то вроде Ростовского — сильного, хитрого и безжалостного.
— Когда ты нес на руках своего спасителя к костру, у тебя в глазах стояли слезы, — тихо сказал он. — Нужно было тебя проверить: я подумал — если ты можешь плакать после всего, что произошло, то стоишь того, чтобы за тебя сражаться…
— Ты ошибся, — двусмысленно ответил я и отвел взгляд. — Арии не плачут.
Свят молча положил руку мне на плечо, пристально посмотрел в глаза и отрицательно покачал головой.
— Сейчас придет Гдовский, — сказал я через несколько секунд. — Хочу поговорить с ним перед собранием. Беги к остальным, подготовь их.
Свят молча кивнул и направился в сторону палаток. Я проводил его взглядом, а потом перевел взгляд на восток, где солнце уже начинало свое дневное восхождение, заливая лагерь золотисто-розовым светом нового дня.
Я не спал всю ночь не только потому, что думал о Ладе. Мои мысли занимала куда более серьезная проблема — я выбирал стратегию действий для нашей команды. Точнее, выбирал между человечностью и безжалостностью, между тем, чтобы спасти как можно больше людей, и тем, чтобы сделать выживших как можно сильнее.
И я знал, что правильного выбора здесь нет и быть не может. Есть только выбор, который мне придется сделать, и последствия, с которыми мне предстоит жить. Если повезет выжить.
Гдовский возник за моей спиной бесшумно, словно материализовавшись из воздуха. Я не услышал, а скорее почувствовал его присутствие — Турисаз, третья руна, давала обостренное восприятие пространства, почти звериное чутье на опасность. Мелькнула мысль, что я успел бы обнажить клинок. И тут же — что через мгновение был бы мертв. Десятирунник против трехрунника — исход очевиден.
— Кадет Псковский, неужели у столь успешного командира, как ты, может возникнуть необходимость в моей помощи? — спросил Гдовский с нескрываемым сарказмом, и я обернулся.
Наставник стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. На его лице застыла сардоническая улыбка. Правая бровь была вздернута вверх, а голова слегка наклонена влево, что делало его похожим на киноактера, играющего злодея в исторической драме.
С наставником мы виделись постоянно, по несколько раз на дню, но сейчас передо мной был словно другой человек. Вне строя, без посторонних глаз Гдовский становился опаснее, словно сбрасывал сросшуюся с его лицом маску.
— Мне нужен совет, — спокойно сказал я, проигнорировав откровенную издевку в его тоне.
— Я внимательно тебя слушаю, — он прижал ладонь к груди в шутливом жесте, но взгляд остался холодным и цепким.
— Впереди еще десять сражений между слабейшими и сильнейшими из разных команд и три сражения насмерть внутри нашей команды, я правильно понимаю?
— Все верно, — Гдовский кивнул, — и в чем вопрос?
— К концу первого этапа Игр от команды останется восемь, максимум — десять человек?
Я намеренно формулировал вопросы как утверждения, требующие лишь подтверждения.
— Это может посчитать даже первоклассник, — пожал плечами наставник, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку.