Я кивнул и сел на место. Ответ был ожидаемым, но от этого не менее болезненным. Значит, мои ощущения меня не обманывают. Мне придется жить с этой растущей пустотой до конца дней — пустотой, которая постепенно поглотит все человеческое, что еще осталось во мне.
— Есть проверенный способ сохранить свою человечность даже с множеством боевых рун на запястье, — внезапно добавила Анна, и ее взгляд снова нашел меня среди множества лиц. — Привязанность. Любовь. Сострадание. Эти чувства могут стать якорем, удерживающим вас от превращения в бездушное орудие убийства.
Слова княгини упали в мое сознание тяжелыми камнями. Любовь? Как может любовь помочь там, где бессильна рунная магия? Перед глазами возник образ Лады. Возможно ли, что зарождающееся чувство к ней — мой якорь? Мой шанс не потерять себя окончательно? Или это просто иллюзия, которую наш разум создает, цепляясь за последнюю возможность остаться человеком?
Я не знал ответа, но чувствовал, что слова целительницы не были пустым звуком. В них скрывалась истина — возможно, та самая, что поможет мне пережить Игры Ариев и остаться собой.
Глава 11
Любовь и смерть
Вечер окутал Крепость влажной пеленой тумана, который стелился над землей, скрывая очертания предметов и притупляя звуки. Костры мерцали тусклыми оранжевыми пятнами, свет пламени не мог пробиться сквозь молочную мглу больше чем на несколько шагов. Темные силуэты дежурных кадетов расплывались, а их голоса звучали приглушенно, словно доносились из-под толщи воды.
Сумерки постепенно сгущались, превращаясь в ночь. Небо над лагерем было затянуто облаками, отчего тьма казалась особенно плотной и осязаемой. Она надвигалась из леса, как живое существо, поглощая один силуэт за другим, пока не осталось ничего, кроме оранжевых пятен костров и тяжелой тишины.
Третий рог давно прозвучал, отправляя кадетов в палатки, и лагерь погрузился в сон, хотя для некоторых ночь только начиналась. Эта ночь обещала стать особенной — ночью тайных союзов, скрытых встреч и крови.
Я лежал в палатке, разглядывая брезентовый потолок, прислушивался к дыханию спящих товарищей и ждал, пока все уснут. Ночная прохлада проникала внутрь, принося свежесть и влагу. Казалось, лес глубоко вдыхал туман, чтобы выдохнуть его рассветной росой.
Невидимые для глаз часы отмеряли секунды, и когда настал нужный момент, я бесшумно поднялся, взял меч и, аккуратно раздвинув полог, выскользнул наружу.
Десятники покидали лагерь по одному, с интервалом в несколько минут, растворяясь в темноте, словно призраки. Семеро лучших бойцов нашей команды — те, кого я выбрал для ночной охоты на Тварей, те, кому суждено было стать сильнее или умереть уже сегодня.
Первым ушел Данила Муромский, кряжистый парень с квадратной челюстью и взглядом охотничьей собаки. За ним — Оксана Северская, высокая и гибкая девушка с безмятежным лицом и ледяным сердцем. Потом — остальные, каждый со своей историей, каждый со своей судьбой, которую сегодня им предстояло либо изменить, либо оборвать.
Я шел последним, дождавшись, когда все десятники покинули лагерь. Осторожно приблизился к условленному месту за оградой, где меня ждали Тверской, Ростовский и Вележская — мои ближайшие соратники, мои временные союзники, люди, которым я доверял ровно настолько, насколько мог позволить себе доверять на Играх.
Они тихо переговариваясь. Свят и Ирина стояли рядом — слишком близко, чтобы их связь можно было не заметить. Ростовский держался чуть в стороне, скрестив руки на груди и опираясь спиной о ствол древнего дуба. Когда я приблизился, все трое замолчали и повернулись ко мне.
— Встречаемся на нашей поляне, как договорились, подойду чуть позже, — сказал я, убедившись, что кроме нас поблизости никого нет.
— А ты куда собрался? — раздался вкрадчивый голос Ростовского.
— Рукоблудить — я знаю, — уверенно заявил Свят и изобразил несколько характерных движений кулаком, чем вызвал ухмылку даже у всегда невозмутимого Ростовского. — Наш командир перевозбудился, глядя на сексапильную лекторшу!
Вележская густо покраснела и молча отвернулась — это было заметно даже в темноте.
— Придурок, — я взъерошил волосы Свята и двинул кулаком ему в плечо.
— А в душе как все ты не можешь? Стеснительный очень? — язвительно осведомился Ростовский, и его лицо озарила широкая, открытая улыбка.
Эта неожиданная искренность так не вязалась с его обычным образом, что я не поверил в ее подлинность. Впервые за все время Юрий позволил себе открыться и явить настоящего себя.