— Как скажешь, командир, — произнес Юрий через несколько секунд, в его голосе прозвучала плохо скрытая насмешка. — Твоя воля — закон!
Он отступил на шаг, потом еще на два. Я наклонился над умирающим, пытаясь найти слова утешения. Данила молча смотрел на меня расширенными от боли глазами, и в них читалась мольба — неясная, бессловесная, но понятная. Он просил прекратить его мучения. Просил о том же, о чем говорил Ростовский.
Я не уловил момент, когда меч Ростовского вонзился в грудь парня, потому что смотрел в его полные боли глаза. Я услышал хруст и увидел, как дернулся Муромский. Клинок вошел точно в его сердце. Лицо Юрия было спокойным, почти умиротворенным — как у человека, наконец-то решившего мучительную задачу.
В глазах десятника мелькнуло удивление, а затем — благодарность за избавление от мук. По крайней мере, так мне показалось. А потом пришла пустота смерти, и глаза парня остекленели.
Золотое сияние охватило левую руку Ростовского. Кожа на его запястье словно раскалилась изнутри, и сквозь нее проступил новый символ. Линии прожигали себе путь, оставляя глубокие борозды, которые тут же заполнялись золотом. Упав на колени, Юрий поднял руку, любуясь Турисаз — руной бури и разрушения, такой же, как у меня. На его лице расцвела улыбка — не злая, не торжествующая, а почти детская в своей искренней радости. Он получил то, что хотел. Цена не имела значения.
— Спасибо за науку, Олег, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Ты был прав — на Играх выживают только безжалостные. Я просто последовал твоему завету!
Оцепенение прошло и ярость захлестнула меня, как волна во время шторма. В глазах потемнело, а руки задрожали. Алая пелена застлала взгляд, и я даже не осознал момента, когда сорвался с места.
Пространство схлопнулось, затем развернулось, и в следующее мгновение я уже стоял вплотную к Ростовскому. Острие моего клинка уткнулось в кадык, разрезав тонкую кожу. Тонкая струйка крови потекла по его шее, окрашивая ворот рубашки в темно-красный цвет. Если нажму сильнее, то сонная артерия будет перерезана и на этой проклятой поляне появится еще один труп.
— Ты переступил черту! — прорычал я.
Мой голос не походил на человеческий. В нем звучали обертона Рунной Силы, делая его похожим на рычание дикого зверя. Но Ростовский не выглядел испуганным. Он смотрел мне в глаза со странной полуулыбкой, словно укол моего меча был для него не страшнее укуса комара. Во взгляде парня не было страха — только любопытство и вызов.
— Разве? — спросил он. — Разве не ты учил нас быть безжалостными? Разве не ты сам готов пожертвовать половиной команды ради сильных? Я просто усвоил урок, командир. Может быть, усвоил слишком хорошо?
Свят сделал шаг вперед, но остановился, увидев мой взгляд. Его лицо было искажено ужасом и отвращением — он смотрел то на меня, то на Ростовского, словно не мог решить, кто из нас страшнее.
Вележская зажала рот ладонью, ее глаза были широко распахнуты. В них читался немой вопрос — неужели я тоже способен убить по велению сердца или разума? Неужели опущусь до уровня Ростовского?
Оксана медленно потянулась к мечу, но не обнажила его. Она ждала, как и все остальные. Ждала моего решения, которое определит будущее команды.
Секунды тянулись словно часы. Клинок дрожал в моей руке — от ярости, а не от слабости. Одно движение, и голова Ростовского покатится по траве. Это было бы справедливым возмездием за немотивированное убийство товарища. Демонстрацией силы и власти командира.
Но холодный голос разума настойчиво пробивался сквозь пелену ярости. Если я убью Ростовского, то чем буду отличаться от него? Он заколол умирающего якобы из милосердия и ради получения руны. Я же убью его в наказание за невыполненный приказ и чтобы укрепить свою власть. В чем разница?
Промелькнула еще одна мысль, более циничная — мы теперь равны по силам. Три руны против трех. Да, у меня чуть больше опыта, но Турисаз дала Юрию те же способности, что и мне. Пространственные скачки, усиленное восприятие, нечеловеческую реакцию. Если он решит сопротивляться, бой может затянуться. И не факт, что победу в нем одержу я.
— Ну же, — прошептал Ростовский, и я почувствовал вибрацию его голоса через лезвие меча. — Сделай это! Покажи им всем, кто ты есть на самом деле! Докажи, что между нами нет разницы!
Его слова ранили больнее любого оружия. Потому что в них была правда. Неудобная, горькая правда. Чем я отличался от него? Да, я не убивал своих товарищей по собственной воле. Пока. Но разве я не планировал их смерть, разделяя на сильных и слабых? Разве не вел отбор, фактически подписывая смертный приговор тем, кого считал бесперспективными? Разве не убил только что двоих кадетов, напавших на Ладу?