Больше всего меня пугала собственная мысль о том, что с рациональной точки зрения Ростовский поступил правильно, потому что Данила был обречен. Быстрый удар в сердце избавил его от мучительной агонии. А полученная Юрием Руна усилила нашу команду, дав нам еще одного трехрунника.
Если отбросить эмоции, мораль и человечность — это был логичный поступок. Именно так поступил бы настоящий лидер на Играх. Использовал бы каждую смерть с максимальной эффективностью.
Меч задрожал сильнее. Капля крови Ростовского упала на траву, смешиваясь с красной кровью Данилы и маслянистой жижей Твари.
— Ты колеблешься, — сказал Ростовский, в его голосе проявились нотки разочарования. — Значит, ты все еще слишком человечен для этого мира. Это слабость, Олег. Слабость, которая тебя погубит…
— Заткнись, — прошипел я, усиливая нажим, и алая кровь потекла по лезвию моего клинка.
— Опусти меч, — продолжил Юрий, игнорируя угрозу. — Прекрати этот спектакль — ты не убьешь меня. Не потому, что я тебе нужен — хотя это тоже правда. А потому, что где-то глубоко внутри ты все еще цепляешься за иллюзию, что можно пройти Игры и остаться человеком.
Я смотрел в его глаза и видел, что в них не было страха. Только усталость и жалость. Он жалел меня? Убийца, только что зарезавший товарища ради Руны, жалел меня?
— Я дам тебе совет, командир, — тихо произнес Ростовский. — Бесплатный. Прими то, кем ты становишься. Не борись с этим. Руны меняют нас и делают теми, кем мы должны быть. Сильными. Безжалостными. Способными на все ради выживания. Это не проклятие — это дар Единого!
— Это безумие! — возразил я.
— Это реальность, — уверенно возразил он. — Реальность Игр Ариев. Реальность мира, в котором мы живем. Ты можешь принять ее или погибнуть, цепляясь за обломки прошлого.
Я стоял, прижимая острие меча к горлу Ростовского, и чувствовал, как во мне борются две личности. Человек, которым я был раньше — добрый, справедливый, верящий в честь и товарищество. И хладнокровный убийца, для которого жизнь других — лишь ресурс для получения силы.
Выбор нужно было делать сейчас. На этой залитой кровью поляне, под взглядами товарищей, в окружении смерти. Убить Ростовского — и сделать последний шаг к превращению в чудовище. Или отпустить — и доказать себе, что еще есть границы, которые я не готов переступить.
— Командир, — тихий голос Оксаны нарушил напряженную тишину. — Что бы ты ни решил, мы поймем. Но подумай — если ты убьешь его сейчас, как мы сможем доверять тебе в будущем? Сможем ли быть уверенными, что следующим не станет кто-то из нас?
Ее слова обрушились на меня, как ушат холодной воды. Я посмотрел на лица товарищей. В их глазах читался страх. Не только страх перед Ростовским — страх передо мной.
Медленно, очень медленно я убрал меч от горла Юрия. Клинок оставил тонкий разрез на его шее — не смертельную рану, а лишь предупреждение.
— Ты прав, — глухо и устало произнес я. — Между нами нет разницы. Мы оба убийцы. Но я, в отличие от тебя, еще помню, что значит быть человеком. И именно поэтому ты жив.
Я отступил на шаг и опустил меч. Ростовский поднял руку к шее и утер кровь, не отрывая взгляда от моего лица. На его лице появилась странная улыбка — не торжествующаяи не насмешливая, а одобрительная.
— Когда-нибудь ты поблагодаришь меня, — сказал он. — За то, что я озвучил тебе правду. За то, что помог сделать первый шаг.
— Когда-нибудь я, возможно, убью тебя, — ответил я. — Но не сегодня.
Я повернулся к остальным кадетам. Они смотрели на меня с опаской, словно не узнавая. И правильно делали — я сам себя не узнавал.
— Возвращаемся в лагерь, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А что скажем наставникам? — спросила Вележская.
— Правду, — я пожал плечами. — Что Данила погиб в бою с Тварью. Героически. Защищая товарищей.
— А остальное? — она кивнула на Ростовского.
— Какое остальное? — я посмотрел ей прямо в глаза. — Мы сражались с Тварью и потеряли бойца. Трагичная история, но такова реальность Игр.
Вележская кивнула. Она поняла — я покрываю Ростовского. Не из симпатии, не из слабости, а из банального прагматизма. И из понимания простой истины — если начну убивать за такие проступки, скоро рядом со мной никого не останется. А еще команда нуждалась в сильных бойцах, тем более — в трехрунниках.
Мы двинулись обратно к лагерю молчаливой процессией. Ночной лес провожал нас тишиной. Даже обычные ночные звуки стихли, словно природа оплакивала еще одну потерянную душу. Или праздновала рождение нового чудовища — не знаю, что вернее.