Он дошел до Ростовского и остановился. Долгие секунды они смотрели друг другу в глаза — наставник и кадет, десятирунник и новоиспеченный трехрунник. Юрий не отводил взгляда. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я видел, побелевшие костяшки его крепко сжатых кулаков, и испарину, выступившую на лбу. Гдовский молчал, его лицо оставалось непроницаемым, но воздух между ними, казалось, искрил от напряжения.
Наконец, наставник двинулся дальше, так и не проронив ни слова. Я помрачнел — стало очевидно, что он все понял. Не знал в точности все детали, но догадывается о произошедшем. Вопрос был лишь в том, что Гдовский предпримет. Закончив обход, он вернулся в центр плаца.
— Оставаться на местах до особого распоряжения! — приказал он, а затем повернулся ко мне. — Кадет Псковский, за мной!
Я вышел из строя, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных и встревоженных. Свят чуть качнул головой, словно желая удачи, Вележская смотрела с непроницаемым выражением лица, а Ростовский едва заметно улыбался одними лишь уголками губ.
Я направился к общей палатке следом за Гдовским. Под брезентовым пологом царили прохлада и сумрак. Длинные столы были чисто вымыты, лавки аккуратно задвинуты под них, а масляные светильники погашены. Незаметные и бессловесные безруни не зря ели свой хлеб.
Гдовский прошел к одному из столов и жестом приказал мне сесть напротив. Я опустился на лавку, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри все сжималось от напряжения. Наставник какое-то время молчал, разглядывая меня тяжелым, неприязненным взглядом.
— Итак, кадет Псковский, — начал он, сцепив пальцы в замок. — Поговорим об исчезновениях.
— Я слушаю вас, наставник.
— Данила Муромский. Ваш десятник. Вчера вечером был жив и здоров, а утром его растерзанный труп нашли в лесу. Что можешь об этом рассказать?
Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Врать было опасно, но и правду говорить — тоже. Нужно было найти золотую середину.
— Мы охотились на Тварей, — начал я осторожно. — Напала крупная особь, похожая на стрекозу. Данила получил смертельное ранение в бою…
— Мы? — прервал меня Гдовский и приподнял бровь. — Кто именно?
— Я, десятники, Свят и Вележская.
— Понятно. Продолжай.
— Тварь была сильной, вероятно, пятого или шестого ранга. Мы победили, но Данила… Его рана была несовместима с жизнью.
— И вы оставили его умирать в лесу?
В голосе Гдовского не было осуждения — только холодное любопытство. Он словно препарировал мои фразы, выискивая в них изъяны.
— Он умер еще до нашего возвращения в лагерь…
— Ясно. А что насчет исчезновений из других команд? Последняя пропажа особенно интересна — три кадета из пятой команды. Исчезли бесследно. Это вывело воеводу Ладожского из себя. Он крайне недоволен бесполезными потерями.
Гдовский откинулся на спинку лавки, не сводя с меня подозрительного взгляда. В его глазах появился опасный блеск.
— Ты часто охотишься по ночам, Псковский. Один. Может, встречал в лесу… Кого-нибудь еще, кроме Тварей?
— Нет, наставник, я охочусь только на Тварей…
— Уверен? — Гдовский наклонился вперед. — Подумай хорошенько.
Я покачал головой.
— И людей ты не убивал, кадет Псковский?
Вопрос прозвучал неожиданно, как удар хлыста. Я вскинул голову и посмотрел Гдовскому прямо в глаза.
— Нет!
Наставник усмехнулся — медленно, с явным удовольствием. Его левая рука поднялась, и я увидел, как на запястье вспыхивают Руны. Десять золотых символов озарили полумрак палатки, и ярче всего горела Турисаз — та же Руна, что мерцала на моем запястье.
— Не забывай, что у меня на запястье тоже есть Турисаз! — голос Гдовского стал жестче. — Она дарит не только физические способности, Псковский. Она позволяет входить в резонанс с собеседником, чему тебе только предстоит научиться. И светится особенно ярко, когда кто-то пытается мне лгать. Ты нагло врешь, а прямого обмана я не потерплю!
Воздух в палатке словно сгустился. Я чувствовал давление его Рунной силы — не физическое, но вполне ощутимое. Как будто невидимая рука сжимала горло, вынуждая говорить правду.
— Они не были людьми, — наконец выдавил я, отводя взгляд. — Хотели девчонку изнасиловать… Втроем…
Брови Гдовского поползли вверх, но не из-за осуждения — скорее от удивления.
— А ты, значит, рыцарь в белом рубище — Святогор Псковский собственной персоной? — он откинулся назад и расхохотался. — Спаситель невинных дев и защитник их чести?