Еще несколько минут Тварь билась в агонии. Ее лишенный наконечника хвост молотил по земле, крылья судорожно раскрывались и складывались, мелькая над вжавшимся в землю Святом. Постепенно конвульсии стали реже, слабее, и наконец затихли совсем.
Наступила оглушительная тишина. Мы стояли вокруг поверженного монстра, тяжело дыша и не веря в победу. Кровь — своя и чужая — покрывала наши лица и одежду. Некоторые опирались на мечи, едва держась на ногах.
Я перевел взгляд на Свята. Он стоял над тушей Твари, глядя на свое запястье. Жадно, с надеждой, которую невозможно было скрыть. Прошла минута. Две. Три.
Ничего. Руны на его запястье продолжали мерцать прежним светом — Феху и Уруз, но третья не появлялась.
— Удова Тварь! — выругался он и ударил кулаком по окровавленной костяной пластине.
Свят повернулся ко мне. В его глазах читалось отчаяние, смешанное с яростью.
— Я убил ее! Я нанес смертельный удар!
— И что? — жестко ответил я. — Думаешь, Руны раздаются за старание? За воинскую доблесть? Они даются за кровь, и ты ее пролил недостаточно!
Я огляделся. Поляна была залита кровью и усеяна ранеными и погибшими. Тела лежали повсюду — наших кадетов и кадетов из пятой команды. Некоторые еще шевелились, стонали и звали на помощь.
Анна Смоленская была еще жива, несмотря на глубокую косую рану, протянувшуюся от плеча девчонки до бедер. Она лежала в луже собственной крови, хватала воздух побелевшими губами и тихо стонала. Шансов у нее не было.
— Свят, — позвал я. — Иди сюда.
Он подошел, все еще злой из-за неполученной Руны.
— Добей ее! — приказал я, кивая на Анну.
Тверской застыл, не веря своим ушам, и с удивлением уставился на меня.
— Что?
— Что слышал! — отрезал я. — Она не выживет. До лагеря час пути, целительница не успеет. Может, этого хватит для твоей третьей Руны.
Свят смотрел на меня, как на чужого. В его глазах плескался ужас.
— Ты предлагаешь мне убить товарища? Нашу девчонку? Еще недавно ты сам чуть не убил за это Ростовского!
— Я предлагаю тебе прекратить ее мучения и получить Силу, — холодно ответил я. — Она все равно умрет. Вопрос только — с пользой или без.
— Нет, — Свят покачал головой. — Нет, я не буду этого делать. Это неправильно, Олег!
— Неправильно? — я шагнул ближе. — А что правильно, Свят? Позволить ей умирать в агонии? Смотреть, как она захлебывается кровью?
— Это убийство!
— Это милосердие!
— Милосердие? — голос Свята сорвался. — Ты хочешь, чтобы я поступил как Ростовский с Данилой? Ты хочешь, чтобы я стал таким же?
Я почувствовал, как во мне поднимается холодная ярость. Не на Свята, а на его слабость, на его нежелание принять реальность Игр. Но я сдержался. Потому что еще недавно сам был таким же.
— Вележская, — позвал я, не отводя взгляд от лица Тверского.
— Да, командир? — она подошла бесшумно, как тень.
— Видишь Анну?
— Вижу.
— Добей ее!
Вележская не колебалась ни секунды. Она подошла к умирающей девушке и встала на колени рядом с ней. Анна смотрела на нее расширенными от ужаса глазами, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывались только предсмертные хрипы.
— Прости, — тихо произнесла Ирина. — Ты отмучалась…
Ее меч вошел точно в сердце. Быстро, чисто и милосердно. Анна дернулась один раз и затихла. Вележская выпрямилась, вытирая кровь с клинка. На ее лице не дрогнул ни один мускул.
Свят смотрел на нее с отвращением.
— Как ты могла? — прокричал он. — Как?
— Вопрос в другом, — пожала плечами Ирина. — Почему не смог ты⁈
Она подняла левую руку. Мы все смотрели, затаив дыхание. Прошло несколько секунд, и я уже думал, что ничего не произойдет.
А потом это случилось. Кожа на запястье Вележской начала светиться изнутри. Золотые линии проступили сквозь плоть, выжигая новый узор, и рядом с Феху появилась Уруз.
Ирина упала на колени и стиснула зубы, но не издала ни звука. Только пот выступил на лбу, да пальцы левой руки сжались в кулак. Когда процесс завершился, она посмотрела на Руны с удовлетворением хищника, поймавшего добычу.
— Спасибо, командир! — сказала она мне и поднялась на ноги.
Свят отвернулся от нее и попятился назад.
— Вы оба психически больные! — воскликнул он.
— Трое, — поправил его приковылявший к нам Ростовский. — А ты будешь четвертым!
Я направился к дубу, на стволе которого все еще висел пронзенный шипом Борис Торопецкий. К моему удивлению, он был жив. Кровь сочилась из раны в груди и пузырилась на губах при каждом его стоне. Но глаза оставались открытыми, а сознание — ясным. Руны давали нам силу даже в шаге от смерти.