Я развернулся и пошел к лагерю. Семя сомнения было посеяно. Теперь нужно было дать ему прорасти. План, который я придумал вчерашним вечером, был жестоким, но необходимым. Свят должен был сломаться, чтобы собраться заново. Иначе он точно погибнет.
День начался как обычно — построение, перекличка, завтрак. Но в воздухе витало напряжение. Три дня до очередных боев на арене и, главное — отбора, в котором будут участвовать все кадеты. Три дня, чтобы подготовиться к победе. Или проигрышу.
Гдовский провел перекличку быстро, почти небрежно. Его мысли явно были заняты чем-то другим. После того, как кадеты разошлись на завтрак, он подозвал меня.
— Псковский, задержись.
Я подошел к наставнику.
— Что с Тверским? — спросил он без предисловий.
— Сломлен морально. Не может принять ужесточившиеся правила игры.
— И что ты планируешь с этим делать?
Я удивленно посмотрел на него. Обычно Гдовский не интересовался внутренними проблемами команды и, тем более — судьбой конкретных кадетов. До этого момента я считал себя единственным исключением.
— У меня есть план.
— Надеюсь, эффективный. Потеря еще одного двухрунника сильно ударит по нашим позициям.
— Он не просто двухрунник. Он мой друг.
Гдовский усмехнулся.
— Дружба на Играх — опасная роскошь. Но если она мотивирует тебя сохранить ценного бойца — дружи. И действуй!
Он развернулся и ушел, оставив меня в раздумьях. Гдовский тоже видел в Святе только ресурс. Впрочем, чего еще ожидать от десятирунника, прошедшего Игры двадцать лет назад, и ставшего наставником на этих самых Играх?
Я нашел Ростовского у тренировочных чучел. Он методично отрабатывал удары, его движения были выверены до автоматизма. Пот блестел на лице Юрия, но дыхание оставалось ровным — третья руна давала невероятную выносливость.
Вокруг него собралась небольшая группа кадетов — в основном девушки, восхищенно наблюдавшие за тренировкой. Ростовский явно наслаждался вниманием, двигаясь более эффектно и грациозно, чем необходимо.
— Нужно поговорить, — сказал я.
Ростовский опустил меч и повернулся ко мне. На его лице появилась знакомая ухмылка. Он вытер пот со лба и небрежно махнул рукой девушкам.
— Дамы, продолжим позже. Командир требует аудиенции.
Девушки нехотя разошлись, бросая на меня недовольные взгляды. Ростовский проводил их оценивающим взглядом.
— О чем же? О погоде? Или о том, что половина нашей команды сдохнет через три дня?
Его тон был легким, почти шутливым, но глаза оставались серьезными. Ростовский прекрасно понимал ситуацию.
— О Святе.
Ухмылка стала шире.
— А, наш славный моралист. Что с ним?
— Он сломлен. Если ничего не изменится, погибнет на арене.
— И? — Ростовский пожал плечами. — Естественный отбор. Слабые умирают, сильные выживают.
Типичный ответ в стиле Юрия. Но я знал, что за показным цинизмом скрывается острый и расчетливый ум.
— Он не слабый. Просто запутался. Ему нужен толчок.
— Толчок? — Ростовский прищурился. — Что ты задумал?
Я огляделся, убедившись, что нас никто не подслушивает, и изложил свой план. По мере того, как я говорил, откровенный скепсис на лице Ростовского уступал место выражению заинтересованности.
— Жестоко, — констатировал он, когда я закончил. — Даже для меня. Уверен, что это сработает?
— Нет. Но других вариантов не вижу.
— А если он не сломается, а просто замкнется еще больше?
— Тогда он точно умрет. Но попытаться стоит.
— Когда проведешь операцию? — спросил Ростовский.
— На утренней тренировке. При всех. Публичное унижение подействует сильнее. Не вмешивайся, что бы ни происходило.
— Даже если он попытается тебя убить?
— Особенно если попытается убить! И другим не позволяй!
— Будет сделано в лучшем виде, даже не сомневайся!
Ожидание тянулось мучительно медленно. Я наблюдал за Святом издалека. Он сидел в стороне от других, механически жуя пресную кашу. Вележская несколько раз пыталась с ним заговорить, но он отвечал односложно, явно желая, чтобы его оставили в покое.
Утренняя тренировка началась на поляне — как обычно. Шестьдесят восемь человек — все, что осталось от восьмидесяти. Двенадцать смертей за три с половиной недели. По меркам Игр — неплохой результат. По человеческим меркам — катастрофа.
Кадеты разбились на группы, отрабатывая приемы и комбинации. Приглушенный звон деревянных мечей смешивался с выкриками и тяжелым дыханием. Обычная картина, которую я видел каждое утро.