До пика возбуждения мы дошли одновременно. Страсть захлестнула с головой, смывая остатки самоконтроля. Больше не было мыслей о правильном и неправильном, о предательстве и чести. Осталась только потребность — древняя, животная и неодолимая.
Наши руки яростно расстегивали застежки, срывая одежду друг с друга. Пальцы путались в завязках и в нетерпении рвали ткань. Нам было не до нежности и прелюдий — нами правило неукротимое желание слиться воедино.
Мы упали на траву, влажную от росы. Холод земли контрастировал с жаром тел, даря острые и необычные ощущения. Под моей спиной хрустели сухие листья, в кожу впивались иголки и мелкие камешки, но это только добавляло пикантности.
Ирина оказалась сверху, и ее волосы занавесили наши лица темным пологом. В этом интимном пространстве было только ее лицо — искаженное страстью, прекрасное в своей откровенности.
— Последний шанс отказаться, — прошептала она, но в ее голосе не было сомнений.
Вместо ответа я взял ее за шею и притянул ее для поцелуя, отрезая себе и ей путь назад.
Проникновение было резким, почти болезненным для нас обоих. Ирина опустилась на меня с уверенностью опытной любовницы, и я ответил тем же — руки сами легли на ее бедра. Она вскрикнула, впившись ногтями в мои плечи, и я зашипел от неожиданности, направляя ее ритмичные, уверенные движения.
— Не думал… — начал я, но она прижала палец к моим губам.
— Не останавливайся, — сладострастно прошептала она. — Мне нужно это! Нужно почувствовать себя живой! Нужно забыть обо всем хотя бы на час…
И я не останавливался. Мы двигались в унисон, два опытных партнера, знающих, чего хотят. Не было неловкости первого раза, зато было отчаяние двух людей, ищущих забвения. Ирина умело управляла процессом соития, но и я не был пассивным участником. Мои руки исследовали ее тело, находя чувствительные точки. Губы ласкали шею, плечи и грудь.
Руны обостряли и усиливали ощущения. Не было любви и нежности тоже не было — нас подчинила страсть, помноженная на отчаяние. Мы были похожи на двух приговоренных к казни, крадущих последние мгновения наслаждения у смерти.
Ирина двигалась яростно, почти агрессивно. Она не занималась любовью — она уверенно брала то, что хотела, то, что ей было нужно. Ее ногти оставляли кровавые борозды на моей спине, зуа бы впивались в плечи. Это была не близость, а битва. Сражение со смертью, страхом и одиночеством.
Я отвечал той же монетой. Руны давали силу и выносливость, дарили возможности, недоступные безруням. Мы потеряли счет времени, меняяя позиции и исследуя границы удовольствия и боли, а каждый жадный стон и приглушенный вскрик лишь подстегивали желание.
В какой-то момент я оказался сверху. Ирина обвила меня ногами, притягивая сильнее. Ее глаза были полуприкрыты, губы сомкнуты, а по лицу струился пот. В этот момент она была прекрасна первозданной, дикой красотой.
— Сильнее! — потребовала она. — Не жалей меня — я не фарфоровая кукла!
И я не жалел. Мои толчки стали резче, глубже и яростнее. Ирина отвечала мне тем же. Она двигалась все быстрее и быстрее, а затем резко остановилась и выгнулась дугой, запрокинув голову. Ее рот открылся в беззвучном крике, тело сотрясала крупная дрожь, а внутренние мышцы сжались, пульсируя в быстром ритме, но мы не остановились. Страсть требовала полного опустошения, полной отдачи.
Едва отдышавшись, Ирина перевернула меня на спину и вновь оседлала. Теперь она задавала другой ритм — медленный, мучительно сладкий и чарующий. Она двигалась как профессиональная танцовщица — плавно и грациозно, откинувшись назад и демонстрируя точеные формы. Ее волосы струились по плечам и спине темным водопадом, а груди покачивались в такт ритмичным движениям.
Я смотрел на нее снизу вверх и не мог отвести взгляд. В лунном свете ее кожа казалась серебристой, покрытой светящимися бисеринками пота. Она была богиней — прекрасной, непостижимой и безжалостной. Мои руки скользили по упругому телу, исследуя каждый изгиб. Бедра, талия, груди — все было совершенным. Время потеряло значение. Существовали только наши тела, сплетенные в древнем танце. Только стоны, вздохи и страстный шепот. Только нарастающее напряжение, грозящее разорвать на части.
Мы продолжали, пока тела не взмокли от пота, пока дыхание не стало прерывистым, пока силы окончательно не иссякли. Но даже тогда остановиться не смогли — слишком сильна была потребность дойти до конца, до полного опустошения. И мы дошли до него одновременно.