Мир взорвался ослепительной вспышкой, и мое тело сотрясли спазмы наслаждения. Я вцепился в бедра Ирины и притянул ее к себе, погружаясь глубже, а она вскрикнула, обмякла и упала мне на грудь. Ее ело сотрясала мелкая дрожь, дыхание было рваным, а сердце колотилось как бешеное. Я нежно обнял девчонку и прижал к себе, чувствуя, как постепенно успокаивается ее пульс.
Мы лежали на траве, не отпуская друг друга из крепких объятий, и медленно приходили в себя. Постепенно холод ночи остудил разгоряченную кожу, вернув способность мыслить, и страсть отступила, оставив только усталость и странную пустоту в душе.
Ожидаемого восторга и чувства полета не возникло — меня начало терзать ощущение совершенной ошибки. Образ Лады встал перед глазами, и стыд обжег похлеще раскаленного железа.
Судя по всему, Ирину одолевали похожие мысли. Она торопливо поднялась на ноги, и начала одеваться, избегая моего взгляда. Ее движения были резкими, почти злыми. Я с трудом отвел взгляд от ее соблазнительного тела.
— Ирина… — промямлил я, не зная, что сказать.
— Не надо, — оборвала меня она, натягивая рубаху. — Мы оба получили то, что хотели. Точка!
Ирина застегнула последнюю пряжку и повернулась ко мне. В лунном свете я увидел ее лицо — жесткое и злое, снова напоминающее маску.
— Все, что было на Играх, остается на Играх, — сказала она твердо. — Мы просто удовлетворили физическую потребность…
Это была ложь, но ложь милосердная. Она попыталась забыться, и испытать чувство победы надо мной, а я предал все, во что верил. Но нам обоим проще было притвориться, что это просто секс и ничего больше.
Ирина наклонилась и поцеловала меня, подарив короткий, почти целомудренный поцелуй, и я ощутил оглушительный контраст с недавней страстью. На языке остался привкус крови — в пылу страсти я прикусил ее губы.
— Возвращайся первым, — сказала она. — Я приду позже, другим путем. Спасибо, Олег! Любовника лучше тебя у меня еще не было…
— Ирина⁈
— Все, что было на Играх, остается на Играх! — повторила она, подняла меч и задумчиво посмотрела сначала на меня, а затем на вспыхнувшее золотом лезвие. — Прощай, Олег!
Она ушла, не оглядываясь, а я остался лежать на траве, глядя в темное небо. Звезды мерцали холодным светом, безразличные к человеческим страстям и страданиям. Тело было удовлетворено, каждая мышца ныла от сладкой истомы, но душа…
Душа корчилась от стыда и отвращения к себе. Я предал всех. Свята — переспав с девушкой, которую он любил, даже отвергнув. Ладу — найдя ей доступную замену так быстро. Ирину — воспользовавшись ее уязвимостью вместо того, чтобы поддержать. И себя — окончательно переступив черту, которая отделяет порядочного человека от непорядочного.
Я поднялся с земли и медленно оделся. Одежда была влажной от росы и пота и неприятно липла к телу. На шее и плечах саднили следы ногтей и зубов Вележской, которые придется выдавать за повреждения, нанесенные очередной Тварью.
Я подошел к ручью и умылся ледяной водой. Она обожгла холодом, но помогла окончательно прийти в себя. Я смыл кровь с царапин и пот с лица, но не мог смыть память о случившемся. В отражении я увидел чужое лицо. Жесткое, с тяжелым взглядом, с четко выделяющейся складкой между бровей. Когда я успел так измениться? Когда из юноши, мечтавшего о справедливости, превратился в циничного убийцу? Превратился в предателя?
Обратный путь к Крепости показался бесконечным. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в пустоте души. Я думал, что после ухода Лады хуже быть не может, но ошибался. Можно потерять любовь и сохранить честь. А можно потерять и то, и другое.
В лагерь я вернулся с первыми лучами рассвета. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, предвещая новый день. Часовые уже покидали свои посты. Они выглядели усталыми, измотанными ночным бдением, но бдительности не теряли — их головы поворачивались на каждый шорох, а руки лежали на рукоятях мечей.
Переместившись в пространстве, я миновал их незамеченным.
Лагерь начинал просыпаться. Из девичьей палатки доносились голоса и звяканье оружия. Наши красавицы уже прихорашивались и готовились к утренней тренировке. Через час прозвучит оглушающий рев рога и разбудит всех остальных.
Душевая оказалась пуста — было слишком рано даже для самых усердных кадетов. Я разделся, встал под ледяную воду и долго стоял, позволяя холоду проникнуть глубоко в тело и мысли. Вода смывала грязь, пот, запах Ирины и кровь, но не могла смыть память, не могла смыть вину.