Большинство кадетов выглядели потрясенными. Но были и другие, они смотрели на мертвое тело спокойно, почти равнодушно, потому что уже смирились с чередой смертей, сопровождающей нашу жизнь на Играх Ариев. Их взгляды были холодными и оценивающими — парни и девчонки изучали рану так же внимательно, как и я, делая собственные выводы.
Я пытался поймать взгляд Ростовского, но он упорно смотрел в сторону. Его массивная фигура была напряжена, брови нахмурены, на челюстях играли желваки, а руки сжаты в кулаки так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Убийца — Юрий, или он был потрясен неожиданным убийством? Обычно он мастерски скрывал чувства за маской циничного безразличия, но сейчас шквал эмоций сорвал привычную маску.
— Псковский! — рявкнул Гдовский, и его голос прозвучал как удар хлыста.
Я вздрогнул и резко повернулся к наставнику. Он стоял в центре полукруга, скрестив массивные руки на груди. Его лицо выглядело спокойным, мимические мышцы были расслаблены, но в глазах плясали злые огоньки — предвестники бури.
— Вопрос к тебе как к командиру, — произнес он обманчиво спокойным голосом и оглядел нас исподлобья. — И ко всем остальным! Кто убил эту девушку?
Тишина обрушилась на нас как лавина, абсолютная и оглушительная. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание в ожидании ответа, но ответа не последовало — в убийстве никто признаваться не спешил.
Воздух вокруг Гдовского начал вибрировать и искажаться, словно от сильного жара. Его аура — концентрированное проявление воли десятирунника, начала расползаться по поляне невидимыми щупальцами.
— Я спрашиваю, — голос наставника стал тише, но от этого звучал только страшнее, — кто убил кадета Вялту Онежскую?
Ответом ему было молчание. Вряд ли девчонку убил кто-то пришлый. Убийца явно находился среди нас, но не собирался признаваться в содеянном.
Аура Гдовского усилилась, превратившись из легкого давления в сокрушительную тяжесть. Виски сжали невидимые тиски, а на плечи обрушилась непосильная тяжесть, заставив сгорбиться под ее весом. Воздух стал вязким и тягучим — каждый вдох требовал усилий.
— Не слышу ответа, — прорычал наставник, и его голос прокатился по поляне громовым раскатом. — Последний раз спрашиваю по-хорошему — кто убил девчонку?
Давление Рунной Силы стало ощущаться физически: невидимые пальцы сжали грудную клетку, выдавливая воздух из легких, в висках застучали молоточки, а перед глазами поплыли цветные круги. Несколько кадетов упали на колени, не в силах устоять под напором воли Гдовского, но убийца молчал.
— Третий раз спрашиваю, — голос Гдовского превратился в рык разъяренного зверя, — кто убил Онежскую⁈
Давление стало невыносимым. Я жадно хватал воздух ртом, закатив глаза от невыносимой боли. Рядом захрипел Свят и схватился за мое плечо — аура десятирунника была способна не только подавить волю, но и нанести реальный физический вред. Еще немного — и начнутся разрывы сосудов и кровоизлияния во внутренние органы. И вдруг давление исчезло. Резко, внезапно, оставив после себя звенящую пустоту и ощущение, будто меня выбросило из глубины океана на поверхность — кровь резко прилила к голове, а в ушах зазвенело.
Гдовский отступил на шаг, и я впервые увидел его настолько взбешенным. Лицо наставника побагровело от ярости, на лбу вздулась толстая вена, пульсирующая в бешеном ритме, а руки дрожали от едва сдерживаемого желания кого-нибудь придушить. На мгновение мне показалось, что он готов испепелить нас взглядом.
— Встать! — рявкнул он с такой силой, что ближайшие кадеты отшатнулись. — Все встать!
Мы с трудом поднялись с колен — кто-то сам, кого поддержали товарищи. Строй восстановился, хотя многие еще покачивались, не до конца оправившись от воздействия ауры. У некоторых текла кровь из носа.
— Я разочарован, — медленно произнес Гдовский, едва сдерживая ярость. — Разочарован фатально, до глубины души. Не в том, что среди вас есть убийца — вы все убийцы. Игры Ариев превращают людей в зверей, заставляют забыть о человечности, и некоторые не выдерживают этой трансформации, становятся чудовищами.
Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, невольно вздрагивал.