— Я разочарован в том, что приходится объяснять вам, недоумкам, элементарные вещи! Объяснять разницу между необходимостью и подлостью! Между различными обстоятельствами и ситуациями!
Наставник подошел к трупу и присел на корточки рядом с девчонкой, разглядывая ее мертвенно бледное лицо.
— Одно дело — добить смертельно раненого товарища, который корчится в агонии, которого не спасти даже лучшим целителям. Прекратить его мучения одним быстрым ударом. Это милосердие, пусть и облаченное в жестокую форму. Это поступок воина, способного принять тяжелое, но необходимое решение.
Он задумчиво провел рукой над раной, не касаясь ее, словно считывая последние мгновения жизни девушки.
— И совсем другое — подкрасться к здоровому человеку под покровом ночи и вонзить клинок в спину. Или в грудь, как в данном случае. Убить не врага, не противника на арене, не умирающего на поле боя, а товарища по команде. Убить ради руны, ради силы, потакая собственной жадности!
Гдовский поднялся и укоризненно оглядел строй.
— Это не воинский поступок. Это не необходимость. Это подлость, трусость и предательство в одном флаконе. И тот, кто это сделал — не воин, а шакал, падальщик, недостойный носить звание ария!
Он вернулся в центр полукруга, и прокашлялся.
— Мне грустно и противно от того, что я вынужден объяснять очевидные вещи. Грустно, что среди вас есть те, кто не видит разницы между убийством из милосердия и убийством из жадности. Или, что еще хуже, видит, но убивает!
Гдовский сделал паузу и снова сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.
— Убийца будет найден и наказан. Это я обещаю. И наказание будет таким, что он запомнит его и предстанет перед лицом Единого раздавленным и опустошенным. А пока жизнь продолжается — нас есть более важные дела, чем возиться с трусливым подонком.
Он оглядел нас холодным взглядом.
— Завтра состоится второй отбор и половина из вас умрет на арене. Тренировка не отменяется — наоборот, сегодня я проведу ее лично.
Нехорошее предчувствие скрутило внутренности в тугой узел — в ярости Гдовский был непредсказуем и крайне опасен.
— На тренировочную поляну бегом марш! — рявкнул он. — Последние десять кадетов будут наказаны!
Мы сорвались с места как испуганное стадо оленей. Лес мелькал перед глазами смазанным зеленым пятном. Ноги сами находили знакомую тропу — за месяц тренировок я выучил каждый корень, каждую выбоину, каждый опасный участок. Дыхание оставалось ровным, а пульс — стабильным. Четыре руны превратили мое тело в идеально отлаженную машину для бега и боя.
Кто убил Онежскую? Зачем так рисковать? Ради руны — очевидный ответ, но почему именно сейчас, перед отбором? Убийца спешит повысить ранг? Полагает, что затеряется в веренице других убийц, действующих в рамках правил? Мысли калейдоскопом крутились в голове, пока ноги несли меня по извилистой лесной тропе.
Лес постепенно редел — близилась поляна. Я выскочил на открытое пространство в первой десятке. Сердце билось размеренно, дыхание не сбилось — сказывалось преимущество четырех рун. Остальные кадеты появлялись на поляне один за другим — кто-то легко, словно только что начал бежать, кто-то — хватая ртом воздух и держась за правый бок.
— Последняя десятка! — рявкнул Гдовский, появившийся на поляне словно из ниоткуда. — Сто отжиманий! Немедленно!
Наказанные со стонами упали на влажную от росы траву и начали отжиматься. Для обычного человека сто отжиманий — серьезное испытание. Для рунника — тяжелая, но выполнимая задача. Вот только после изматывающего забега уставшие мышцы быстро наливались молочной кислотой, превращая каждое движение опоздавших в пытку.
— Остальные — построиться! — скомандовал наставник. — Живо!
Мы выстроились в привычные шеренги, стараясь держать ровную линию. Шестьдесят семь человек — все, кто остался от восьмидесяти. Тринадцать уже погибли — на арене, в лесу, от рук товарищей. И это было только начало кровавого пути.
Гдовский встал перед строем, заложив руки за спину. Утреннее солнце пробилось сквозь тучи и светило ему в спину, превращая массивную фигуру в темный, зловещий силуэт, тень от которого падала на первую шеренгу.
— Завтра вечером состоится второй отбор, — начал он без лишних предисловий. — Каждый из вас взойдет на арену и сразится насмерть. Правила предельно простые — двое входят, один выходит. Никаких исключений, никаких поблажек.
Наставник сделал паузу, и по рядам прокатился шепоток — кто-то тихо молился Единому, кто-то проклинал судьбу, а кто-то просто тяжело дышал, осознавая неизбежность.