- Шахта? И сколько идти?
- Если вход не завалило… и ходы целые… - мужик почесал затылок, - дня два-три. Может, больше. Там темнота. Сырость. Опасно. Частые камнепады. Опоры сгнили, не выдерживают. Часть ходов завалена. Часть под воду ушла. Отец говаривал, подземное озеро там, - он махнул рукой, - за шахтами уж лет тридцать никто не следил. Шегер с Дейданом камнями друг друга забросали, а кому до шахт дело сталось?
Гек фыркнул. Пальцы сжали рукоять кинжала чуть сильнее.
- Прекрасно. Просто замечательно, - он встал и потянулся, кости хрустнули, - если сдохнем, зато хоть не от меча или пыток. Утонуть - тоже вариант. Или камнем придавит. Разнообразие. Как раз то, что я люблю.
Мидас открыл глаза. В темноте они казались огромными, черными и блестящими, как бусины.
- Лучше утонуть, - сказал он тихо, но очень четко, глядя на спящего Чуми, - чем ждать, когда они снова придут за нами. У меня сил все меньше. Рано или поздно, я их не удержу.
Лукас подошел, услышав последние слова. Информация о шахте ударила в сознание. Путь? Мысль о движении, о хоть каком-то шансе вырваться из каменной ловушки, вспыхнула жгучей искрой. Но тут же погасла под тяжестью реальности. Несколько суток в кромешной тьме. Сырость, гниющая под ногами. Камни, готовые рухнуть в любую секунду. Подземные озера, как могилы без крестов. И они... Изможденные, раненые.
Чуми. Мидас на последнем издыхании. Гек, хромой и раненный. И она... Айрин. Дышащая через раз, перебитая. Как она выдержит этот ад под землей? Как ее нести? Каждый камень под ногами носилок будет отдаваться в ее сломанных ребрах эхом в его собственной груди. Страх за нее, холодный и липкий, смешался с горечью безысходности. Шанс. Проклятый, почти самоубийственный шанс. Но шанс.
Он молча прошел мимо них, обратно в кабинет.
Там было тихо. Женщины ушли. Только Айрин лежала на своем одеяле, дыша чуть громче, но все так же страшно редко и хрипло. Лукас опустился рядом на корточки. Снаружи, за толстой каменной стеной, послышалось шуршание. Шаги? Голоса? Солдаты не ушли. Они выжидали. Копались в развалинах. Готовились.
Лукас поднял взгляд. В потолке зияла трещина. Откуда-то из глубин горы донесся протяжный грохот. Камнепад? Или просто гора стонала под тяжестью веков и недавнего насилия? Он снова посмотрел на Айрин, на ее безмятежное в беспамятстве лицо. На опаленные, спутанные волосы. На перебинтованную грудь, с трудом поднимавшуюся.
Осторожно, почти не дыша, он взял ее руку. Запястье было тонким, хрупким. Там, под кожей внутренней стороны, где когда-то вырывался шип, была неровность. Шрам. Лукас провел подушечкой большого пальца по этому месту. Кожа была горячей. И… живой. Под пальцами он почувствовал слабое, но явное движение. Пульсацию. Как будто что-то живое, спящее, шевелилось там, под тонким барьером плоти. Кожа слегка перетекала, словно ползала невидимая змейка.
- Что это такое? Никогда подобного раньше не видел, - прошептал Лукас, шевеля одними губами, звука почти не было, - какая-то магия? Или часть тебя?
Он смотрел на ее лицо. На синяки. На ожог. На безмятежность, которая была страшнее любой гримасы боли. Эта хрупкая, сломанная плоть пережила ад. И все еще цеплялась. Смог бы он так же?
- Просыпайся, - его шепот стал чуть громче, почти приказом. Но в нем звучала и мольба, - если ты сдашься… я ведь тоже не выживу.
Айрин не шевелилась. Веки не дрогнули. Но под ладонью Лукаса, на запястье, шип… отозвался. Сначала едва заметной дрожью, потом - тихой, глубокой вибрацией, словно мурлыканье спящего зверя. Жизнь. Упрямая, цепкая, не сломленная жизнь.
Лукас не отнял руку. Его пальцы легонько сжали ее запястье, чувствуя эту вибрацию - ниточку, связывающую их через боль и тьму. В груди, поверх усталости и боли, проснулось что-то новое: тихая, осторожная симпатия и жгучая, всепоглощающая тревога за эту дикую, сломанную, невероятно сильную душу, запертую в хрупком теле. Он сидел так в душном кабинете смерти, держа ее руку, слушая грохот в горе и шорохи врагов за стеной, чувствуя под пальцами тихое биение чужой, но такой важной теперь жизни.
***
Лукас вскинулся на жестком ложе, сердце колотилось, как пойманная птица, бьющаяся о железные прутья клетки. Грудь вздымалась, вытягивая из легких ледяной воздух казармы. Сон. Опять этот проклятый сон. Сырость каменного склепа, впивающаяся в кости, как иглы инея, но теперь не безликая статуя вязла в темноте. Это была она. Айрин. Лицо, высеченное из того же мертвого камня, что и стены, но черты - ее. Точеные. Острые. Глаза, как бездонные колодцы, полные ненависти и… чего-то древнего, чуждого, нечеловеческого. Каменная рука снова сжимала его запястье ледяной тяжестью, парализующей волю, выжимающей душу. И голос шипящий, как змея по мокрому камню, проникший в самое нутро, в самую дрожь костей: