- Твой Гончий… душа компании…
Он вскочил. Спина насквозь промокла от липкого, холодного пота. Это не сон, а предупреждение. Проклятье, въевшееся под кожу. Они. Жжение шрама пронзило его, как игла раскаленного железа, выжигая каждый нерв. Первый звонок. Громкий. Безжалостный. Неминуемый.
Близко. Слишком близко. Мысль ударила, леденящая и четкая, как удар клинка. Гончий. Его дыхание уже обжигало спину.
Взгляд метнулся по закопченной, пропахшей кровью и отчаянием комнате. Идти вперед чистое самоубийство. А позади теперь ОНИ.
Оставался только один путь. В каменные чрева горы, в сырую, гнилую пасть старой шахты. Но Айрин... Лукас повернул голову, костяшки пальцев побелели от напряжения.
Она лежала рядом на грубом одеяле, без сознания. Лицо как у мертвеца в гробу, на лбу холодная липкая испарина, как роса на камне. Дыхание хриплое, прерывистое, каждый вдох давался с усилием, будто сквозь битое стекло. Глядя на нее, его собственная грудь сжалась тугим обручем, ребра заныли тупой, удушающей болью, эхом ее страданий. Иллюзия, - прошипел он про себя, стискивая зубы до хруста. Это ее боль. Не твоя. Нужно научиться отделять… Но ощущение не отступало, лишь слегка притупившись, как гул в ушах после близкого взрыва.
В комнате стоял колючий, промозглый холод, шедший от камней, пропитанных сыростью веков, от страха, витающего в стенах гарнизона густым, незримым туманом. За тонкой, дребезжащей дверью заслышались шорохи и приглушенные шаги. Женские голоса, шепчущие утешения плачущим детям. Где-то в темных коридорах возник глухой, обрывистый рокот мужского спора.
В дверной проем метнулась маленькая, дрожащая тень. Чуми. Вырвавшись от женщины, пытавшейся его удержать, он неуклюже пополз по грязному, холодному полу. Его огромные, все еще влажные глаза приковались к неподвижной фигуре на одеяле. Он добрался, ухватился цепкими, грязными пальчиками за край грубой ткани, попытался вскарабкаться на Айрин, к безжизненному лицу.
- Тише, приятель!
Лукас двинулся быстрее мысли, подхватив малыша под мышки. Чуми захныкал, выгибаясь дугой, маленькое тельце напряглось в протесте.
- Не трогай ее. Не сейчас, - голос Лукаса был хриплым от недосыпа и напряжения, но он попытался вложить в него каплю тепла, утопая в собственной усталости, - ей надо отдохнуть. Но, когда она проснется… она с тобой поиграет. Обязательно. Обещаю.
Малыш уставился на него, нижняя губа задрожала, в глазах вспыхнул немой вопрос и обида. Лукас покачал его и поставил на ножки. Чуми залился внезапным, чистым смехом, будто понял каждое его слово, и замахал ручонками, пытаясь дотянуться до щетинистого, усталого лица Лукаса. Этот смех прозвучал звонким колокольчиком надежды в тягостной тишине комнаты.
Женщины робко вошли в кабинет, с мисками мутной воды и жалкими обрывками относительно чистых тряпок. Лукас отдал им Чуми и кивнув в сторону Айрин. Пусть занимаются. Он больше не мог смотреть. Каждый хриплый, надсадный вдох, каждая капля пота, выступившая на ее лбу, отзывались в нем эхом острой, чужой боли, сжимая горло. Он вышел, спиной чувствуя их испуганные, скользящие взгляды, тяжелые, как камни.
В бывшей столовой, ныне грязном штабе отчаявшегося сопротивления, царил полумрак, сгущающийся в углах в густой запах безнадеги. Трое-четверо мужчин, коренастых, с лицами походящими на высохшее русло реки, рисовали углем по закопченной стене. Грубые, нервные линии, стрелки, крестики - примитивная карта гарнизона и окрестностей, карта их возможной гибели. Шепот их был сдавленным, прерывистым, полным немой ярости и бессилия.
- ...вход в штольни... верхние тропы... от восточной стены... - бормотал один, тыча черным, запачканным пальцем в нарисованную скалу.
- Восточной?! - другой аж поперхнулся, кашлянув черной мокротой, - Да там же синие шакалы окопались! Как мы проберемся мимо?
- А снизу? Через старые склады? Может, лаз есть... щель...
- Склады? - третий хрипло рассмеялся, - обрушены после взрыва вашего мага! Сплошные завалы!
Гек сидел в сторонке. Его лицо все еще носило следы побоев - заплывший, багровый глаз, огромный синяк на челюсти, похожий на гниющее пятно. Он лениво, с каким-то мрачным упорством, ковырял кончиком зазубренного ножа щербинку в деревянной лавке. Ритмично. Методично. Тук-тук-тук. Как будто выбивал себе путь к свободе сквозь камень и страх.
Лукас подошел, сапоги глухо стучали по каменному полу. Гек поднял голову. Взгляд его, обычно насмешливый, колючий, был усталым, но острым, как тот самый нож. В нем читалась готовая решимость, граничащая с отчаянием.