После полудня, когда серый свет в зарешеченных окнах начал густеть грозовыми тучами, мужчины сгрудились вокруг Гека, как овцы вокруг пастуха перед бурей. Он чертил что-то прямо на грязном, неровном полу обломком угля. Рядом с ним стоял самый юный из мужчин, тощий пацан с лихорадочным, нездоровым блеском в запавших глазах. Гек что-то быстро, отрывисто объяснял, тыкая черным пальцем в нарисованные линии и крестики.
- ...тут, за обвалом... пост... обойдем сверху, тут есть уступы... если что - свисти, как ушастый филин... Три коротких, - его голос был тихим, приглушенным, но уверенным, как удар топора по дереву.
Он поднял голову, поймав тяжелый взгляд Лукаса сквозь полумрак.
- Пока нас нет - сооруди носилки, - просьбы прозвучала как приказ, - чтоб выдержали твою драгоценную ношу, - взгляд стал жестче, - и чтоб к ночи были готовы.
Лукас кивнул, молча.
Он вернулся к Айрин. Чуми тихо сопел под ее боком.
Лукас опустился на колени рядом с ложем, камень холодом проникал сквозь штаны. Тихо. Гнетуще. Только ее хриплое, прерывистое дыхание нарушало тишину, похожую на предгрозовую. Лукас осторожно, почти благоговейно, прикоснулся пальцами к ее шее, ища пульс.
Он наклонился ближе, его губы почти коснулись ее холодного уха, запах крови и свежей травы? ударил в ноздри. Шепот был тише скрипа крысиных когтей по камню, но каждое слово, как клятва, высеченная на надгробии, как заклинание против тьмы.
- Держись. Уйдем уже ночью.
Он посмотрел на небо за маленьким оконцем, сгущающиеся в чернильную, грозовую тьму.
Еще один рывок. Последний.
***
Стены гарнизона тонули в непроглядной тьме. Воздух, еще недавно пропитанный гарью и пылью, теперь загустел от страха и выжидающей тишины, прерываемой лишь хрипом раненных да скрипом камней, остывающих после дневного солнца. В бывшей столовой, ставшей тюрьмой для поверженных, царил полумрак, прорезаемый лишь слабым мерцанием догорающих углей в очаге. Тени беженцев сливались со стенами, тяжелые, как их мысли.
Командир, привязанный к обломку колонны, был грязным пятном ярости во мраке. Его свиные глазки все еще метали искры ненависти. Его голос, хриплый от напряжения, разорвал тишину, как ржавая пила:
- Шакалы! Твари без роду и племени! - он плюнул кровавой слюной в сторону женщин, особенно выцеливая ту, что сидела, сгорбившись и прижимая к груди плачущего ребенка, - думаете, выживете? Всех вас вырежем! Тебя первой, потаскуха! Тебя и твоего щенка!
Раздался слабый, шипящий хохот, булькая кровью во рту.
- Найд ваша вас первыми порежет, а детей сожрет! Думаете, она человек? Да вы все у неё под когтем! Мясо для нее! Глотки перегрызет, кишки повытаскивает!
Слова, словно раскаленные угли, упали в сухую траву страха. Женщины переглянулись. Не сговариваясь, они молча кивнули детям. Тонкие, грязные ручонки схватили обломки палок, щепки, тяжелые камни. И ринулись вперед, маленький, тихий хор мщения. Палочки застучали по телу командира, как град по крыше. Камни шлепались о кости с глухим, кошмарным хрустом. Командир орал, но крик его сорвался на визг, высокий, женственный, полный животного ужаса. Герой войны превратился в трясущуюся падаль с трусливой утробой.
Тогда поднялась она. Та самая, на которую он только что изрыгал угрозы. Лицо ее было каменной маской под следами слез и синяков. Она шагнула к нему, подобрала с пола увесистую палку, обломанный конец которой напоминал дубину.
- Кто ты такой, падаль, чтоб про нее так говорить! - палка с глухим стуком ударилась о его череп и тот застонал, - ты сам хуже животного.
И она начала бить. Методично. Жестоко. Каждый удар отдавался глухим стуком по костям, смачным хлюпом по дряблым мышцам. Зубы, кровавыми осколками вылетели на грязный пол. Командир захрипел, захлебываясь кровью. Трое его солдат, прижавшись к стене, замерли, глаза бегали, как у загнанных крыс. Они молчали, лишь бы не нарваться.
Лукас, наблюдавший из тени, стиснул кулаки. Боль в боку, его собственная и чужая пульсировала в такт этим ударам. Мидас стоял рядом бледным призраком. Глаза, огромные и пустые, горели холодным огнем ненависти, устремленные на командира.
- Их надо прикончить, - прошипел он. Голос был сухим, как шелест мертвых листьев, - Всех. За Чуми. За Айрин. За женщин. За всё.
Лукас резко повернулся к нему и его тень в темноте показалась внезапно огромной и неумолимой.
- Нет, - слово упало, как камень в колодец, - не опускайся до их уровня. Оставим. Пусть гниют в своей ненависти.
В его голосе звучала глубокая, усталая убежденность. Граница, переступить которую значило потерять себя.
Мужчины и женщины, словно пробудившись от кошмара, засуетились. Тяжело дыша, они подтаскивали рваные, пропахшие потом и кровью одеяла, обломки досок, кривые палки, сооружая жалкое подобие носилок. Женщины дрожащими руками связывали узлы на тряпичных котомках с найденной в гарнизоне скудной провизией: сухарями жесткими, как камень, вяленым мясом, пахнущим затхлостью, набирали воду в бурдюки и фляги из бочек с дождевой водой. Шептали детям, прижимая их к себе так, что кости трещали: