- Знаю, что не помнишь, - горько произнес Лукас, - знаю головой. И головой же понимаю, что это моя вина... вина в том, что рядом с тобой появился ОН. Но мне... - голос его сорвался, - мне от этого не легче. До сих пор.
Гек резко шевельнулся, будто камень под ним уколол. Он посмотрел не на брата, а на фонарь, на колеблющееся пламя.
- Тогда зачем? - спросил он резко, - зачем ты вообще пошел туда? Если так боялся?
Лукас поднял на него глаза. В тусклом свете они казались огромными, по-детски беззащитными.
- Я думал... ты в опасности. Услышал крики… - он не договорил.
Тишина повисла густая, тяжелая, нарушаемая только далеким гулом горы и едва слышным шорохом беженцев где-то впереди. Даже пыль в свете фонаря замерла.
Голос Гека, когда он заговорил снова, был тише, и в нем дрогнула какая-то незнакомая нота:
- Ты... так боялся? За меня?
Лукас долго молчал. Он смотрел на тень брата на стене, на его сведенные от усталости плечи, на запекшуюся кровь на скуле. Неловкость от такой откровенности сменялась усталым облегчением.
- До сих пор боюсь, - выдохнул он, наконец. Потом повернул голову, встретившись с его взглядом, - ты сейчас тоже в опасности. Из-за меня.
Гек фыркнул, но звук вышел каким-то сдавленным. Он сжал кулак.
- Эй, я же знаю, что сам виноват. Что погнался за ними сломя голову, в одиночку, как последний дурак. Ну, и… как потом закрутилось, - он махнул рукой, очерчивая все их немыслимые похождения до этой каменной пасти.
- Нет, Гек, - Лукас покачал головой, голос был твердым, - если бы не я, ничего бы не случилось. Ни Наблюдателей, ни Гончих, ни всей этой погони. Ты бы сейчас жил себе спокойно в деревне. Женился бы. Занимался бы делом отца...
- Вот никогда не любил лазить по лесам и ковыряться в кишках животных, - съязвил Гек, и привычная ухмылка тронула его запекшиеся губы, - терпеть не мог, когда наш старик начинал ныть про "семейное дело". Это ж тоска зеленая.
Лукас устало, но по-доброму фыркнул, а потом тихий смешок сорвался с его губ. Смешок, перешедший в короткий, сдержанный хохот, нервный, но искренний. Гек сначала удивленно хмыкнул, а потом присоединился. Их смех, хриплый и усталый, прокатился по темному тоннелю, странно разбавляя мрак, но неся каплю дикого, горького облегчения.
- Дурак, - выдохнул Лукас, вытирая уголок глаза.
Гек поднялся, кряхтя от боли в спине и молча протянул брату руку. Лукас, все еще дрожа, но уже крепче, ухватился за нее. Сильная рука Гека потянула его вверх. На миг они стояли так, плечом к плечу в круге света, оба чувствуя незримую тяжесть между ними чуть ослабевшей. Потом Гек поднял фонарь.
Они шли долго. Бесконечно долго. Казалось, каменная кишка протянулась через всю гору. Дети ныли все громче: "Ножки болят!", "Хочу пить!", "Мама, страшно!". Женщины, сами едва державшиеся на ногах, уговаривали, упрашивали, голоса их срывались на слезы: "Еще чуть-чуть, солнышко... Скоро отдохнем...". Наконец, фонарь Гека выхватил из тьмы чуть более широкую нишу - боковой штрек, обрушенный с одного конца, но дающий хоть немного пространства.
- Привал! - хрипло скомандовал Гек, - зажигаем минимум. Экономим масло. Кто на ногах - раздайте воду.
Беженцы, стеная от усталости, повалились на каменный пол, расстилали жалкие плащи, грязные тряпки и куски мешковины. Дети мгновенно прилипли к матерям, как птенцы. Стоны раненых стали отчетливей в относительной тишине.
Мидас рухнул у стены, как подкошенный. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени, мелкая дрожь сотрясала его тело. Лицо стало землисто-мертвенным, как у восковой фигуры.
Внезапно его тело согнулось пополам в немом спазме и его вывернуло. Желтая, горькая жидкость с кровавыми прожилками хлынула на камни. Потом его затряс озноб такой силы, что зубы выбивали дробь, а кости стучали о камень.
- Х-хо-лодно... - выдавил он сквозь стук зубов, голос был еле слышным шелестом.
Гек, раздававший воду, резко развернулся. Подбежал и грубо сдернул с себя свой дырявый, пропахший гарью плащ, набрасывая его на содрогающиеся плечи Мидаса.
- Не тухни, Факел ты наш, - в его голосе сквозь привычную колкость пробилось беспокойство, - если сдохнешь - кто меня в лягушку превращать будет? А? С кем я буду цапаться? Наша найд-то дрыхнет до сих пор.
Лукас, почувствовав волну тошноты и ледяного ужаса подполз и накинул на Мидаса свой плащ поверх братского. Он видел, как плохо Мидасу, но и ему самому становилось хуже. Звон в голове усиливался, давили звуковые галлюцинации: шаги, скрежет, шепот за спиной. Страх обволакивал, как ледяная вода. Гончий. Айрин говорила, что при его приближении должно быть именно так. Невыносимо.
Гек присел рядом, достал флягу. Аккуратно, что было для него редкостью, приподнял голову Мидаса и поднес к его синеватым губам флягу.