- Глотни. Маленькими глотками.
Мидас с трудом приоткрыл глаза. Его лихорадочный взгляд попытался разглядеть лицо Гека, потом скользнул к Лукасу. Он слабо кивнул, сделав крошечный глоток воды. Благодарность читалась в этом кивке. Потом глаза снова закрылись, он съежился под плащами, стараясь сдержать дрожь.
А в дальнем углу ниши, куда слабо добивал свет фонаря Гека, один из мужиков - коренастый, с лицом, изборожденным морщинами и угольной пылью, собрал вокруг себя кучку детей и нескольких женщин.
- Сидели мы в этой шахте как-то с отцом... я еще пацаном был, - сказал он тихим, нарочито таинственным голосом, - ...на таком же привале. И слышим... плач. То ли ребенка, то ли женщины. Жалобный такой. "Эхо", - говорит отец. А плач-то ближе... И видим - в темноте мелькнуло что-то белое... Прозрачное. Руки протянуло... Это Каменный Плач, детки. Духи тех, кого в забоях живьем завалило. Они тоскуют. Ищут, к кому бы прильнуть... чтоб не так холодно было под землей... Ищут теплую плоть...
Дети вжались в матерей с тихими вскриками. Одна девочка разрыдалась.
- Перестань, Жан! - резко шикнула пожилая женщина, прижимая к себе Чуми, - и без тебя страшно! Чего детей пужаешь?
Но кто-то из парней нервно хихикнул. Напряжение слегка спало.
- Ладно, ладно, - Жан махнул рукой, - тогда байка про Косого, так вот… был у меня знакомый, Косым звали. Пошел как-то в старый штрек, а нашел там золотую жилу. А рядом стережет ее гном-ворчун. Косой осторожненько так - тюк-тюк, да и наколол себе крупиц золота, радуется, сложил в мешочек. Да только гном-то проснулся... Отобрал мешочек, да как даст Косому по лбу своим кайлом! Тот очнулся - сидит в кабаке, голова трещит, а в кармане... - он сделал драматическую паузу, - ...две грязные тряпки и дохлая крыса! Ха!
Смешок прокатился по группе. Потом еще один. Кто-то неуклюже подхватил байку про жену шахтера, которая ворожила на угольках и наслала на надоевшего свекра вшивый мешок вместо шапки. Смех звучал срывающе-нервно, но это была необходимая разрядка, глоток воздуха перед новым кошмаром.
Лукас сидел рядом с Геком, прислонившись спиной к стене рядом с Мидасом. Тупая ломота в костях, тошнота, давящий страх. Гончий где-то наверху, над каменной толщей, но его присутствие висело в воздухе тяжелым свинцом. Он посмотрел на носилки с Айрин. Чуми вырвался из объятий старухи и устроился рядом с ней, свернувшись калачиком. Его маленькая рука легла на край одеяла. Лукас подумал, что ей, возможно, сейчас легче всех. Она не чувствовала Гончего, не видела этой давящей темноты. Она просто плыла в беспамятстве. Жаль, он не мог просто отключить сознание, как она.
Все вокруг кучковались, жались друг к другу, натягивая на себя все, что могло согреть, превращаясь в единый, дрожащий от мороза и страха комок людей. Тощий мужичонка с перевязанной головой мрачно пробурчал:
- Масло на исходе. Надо тушить бы все фонари.
- Я оставлю свой гореть, - резко парировал Гек, не глядя на говорившего. Он поправлял тряпку на своей ладони, содранной при обвале, - детям страшно в полной тьме. Да и ноги переломаем, когда вставать будем - не видно ни ляду. А камни острые.
Его взгляд, быстрый, как удар кинжала, мельком встретился с Лукасом. В нем не было ни жалости, ни открытой заботы. Было просто решение. Лукас едва заметно кивнул.
Гек тут же отвел глаза, сделав вид, что сосредоточенно разглядывает потрескавшуюся кожу на своих пальцах. Желтое пламя фонаря упрямо боролось с чернильной тьмой штрека, отбрасывая на стены гигантские, неспокойные тени. Вокруг него, в этом островке света, люди затихали, проваливаясь в беспокойный, измученный сон. Только камень вокруг дышал холодом веков, и где-то высоко над ними, в мире солнца и ветра, неумолимо шел по следу Гончий.
***
Группа двигалась мучительно медленно. Страх притих, выгорел дотла, сменившись апатией и вынужденным движением вперед, просто потому, что остановиться означало сдаться. Дети уже не плакали, а лишь хныкали, уткнувшись лицами в юбки матерей. Их голоса сливались в монотонный, изматывающий фон. Раны ныли тупой, постоянной болью.
Тоннели менялись, как кошмары в горячечном бреду. Давили узкие щели, где приходилось ползти на животе, сдирая кожу о шершавый камень. Айрин, неподвижную и бледную как мрамор, мужики тащили за подмышки. Ее безвольное, изможденное тело цеплялось за каждый выступ, оставляя на камнях темные пятна просочившейся сквозь повязки крови. Потом тоннель внезапно расширялся в полуразрушенные залы, где эхо их шагов гулко отдавалось от сводов, пугая и заставляя замирать и прислушиваться. Затем ход резко уходил вниз по крутому, скользкому от влаги и глины спуску, где каждый шаг грозил падением в бездну.