Но малыш упрямо потянулся у удаляющейся девушке, звал ее, сбивчиво и жалобно:
- Айин… Айин….
Айрин просто застыла на мгновение. Нет. Нельзя оборачиваться. Нельзя смотреть в эти огромные, мокрые глаза.
Она сбросила оцепенение резким движением, будто стряхивая с себя невидимую паутину, и ушла прочь. Спиной к их благодарности, к их теплу, к этому нелепому, цепкому чувству, которое пробивалось через броню ярости.
Откуда-то донесся сдавленный женский шепот сквозь общий гул:
- Да уж, нелёгкая у неё забота… шебутной он больно. Чуть не утоп.
- Ага, - раздался другой голос, старческий, усталый, - а она еще вся переломанная, еле ходит. Видала, как пошатывалась?
- Да, но все равно больно быстро на ноги встала, - раздался третий голос, женский, задумчивый, - крепкая кровь у них.
- Вот за это их и режут, - буркнул мужик, - шкура - деньги, а кровь, я слыхал, жизнь вечная.
Айрин, проходя мимо них, стиснула зубы. Хотелось развернуться и закричать, что люди истребляют найдов и плетут сказки лишь из-за страха. Что в равной схватке найд всегда сильнее - потому найдов и убивают исподтишка, всегда толпой! Но она лишь резче зашагала, впиваясь ногтями в ладони.
Мидас, пытаясь отвлечь капризного малыша, слабо поднял руку. На ладони, дрожа, вспыхнул крошечный, неровный огонек - бледно-голубой светлячок магии, хрупкий, как надежда во тьме. Он выпустил его. Светлячок заплясал в сыром воздухе, оставляя мерцающий шлейф. Потом еще один. И еще. Мерцающая, дрожащая стайка поплыла к темным сводам, рассеивая тени. Чуми, забыв на миг про Айрин и холод, засмеялся - чистый, звонкий звук, режущий тишину подземелья.
И тут же, как по сигналу, восторженный визг детей разорвал оставшееся напряжение.
«Светлячки! Летят! Мама-мама, смотри!»
Они забыли про Чуми, про Айрин, про страх перед грохотом обвалов и черной гладью воды. С визгом и смехом, как щенки, выпущенные на волю, они бросились гоняться по пещере за мерцающими искорками, превращая мрачное подземелье в странный, призрачный волшебный сад. Даже взрослые невольно улыбнулись, глядя на них, лица на миг разгладились. Айрин кольнуло где-то глубоко под грудью, остро и неожиданно. Она вспомнила. Такой же счастливый, беззаботный визг другого ребенка... Давным-давно. В другом мире.
Проходя мимо Гека, который шел к Мидасу, тот с привычной ухмылкой буркнул ей, кивнув в сторону озера:
- Смотри, ещё пару таких купаний и у нас тут свой отряд спасателей наберется.
Айрин отвернулась. От Гека, от его глупой бравады. От этого внезапного, неуместного восторга детей. От мерцающего света, который казался таким хрупким. Сквозь физическую боль и усталость, пробивалось что-то чуждое, мягкое, липкое, как смола.
Тревога? Забота?
Его чувства. Лукаса. Он встал рядом. Его взгляд, смесь немого удивления, недоумения и чего-то... теплого, непонятного, жгли ей спину. Она ненавидела эту проклятую связь. Ненавидела, что он чувствует ее смятение, ее слабость. Он делал ее уязвимой. Мягкой. А мягкие в ее мире не выживают.
Она отползла подальше от костра, от его назойливого тепла и света, к холодной стене. Опустилась на камни, резко, почти упав, и закрыла глаза. Дышать было невыносимо больно, до потери сознания. Как нож под ребра. Движения при спасении Чуми стоили ей последних сил. Шрамы на теле ныли знакомой тупой болью, но шрам на душе, тронутый детским теплом и этой глупой, доверчивой улыбкой Чуми, ныл сильнее и глубже.
Она пыталась загнать это обратно, в тот самый темный, знакомый угол, где хранились только ярость и холодный, безошибочный расчет. Но не получалось. Люди здесь были… другими. Не тыкали пальцами со страхом, не шарахались. Они смотрели. Шептались. Но делились едой у костра. Рассказывали свои истории. Даже эта девчонка с косичками... Это сбивало с толку. И пугало куда больше, чем открытая вражда. Они тянулись, зная, кто она.
Сознание утянуло ее в глубины сна. Тревожного, поверхностного. Она не поняла сколько спала.
Ее разбудили тяжелые, знакомые шаги по полу. Лукас сел рядом, не спрашивая, не глядя на ее, уставившись в черную, бездонную гладь озера, где мерцали лишь отблески далекого костра. Он протянул ей кусок сушенного мяса и Айрин приняла его.
Тишина между ними нависла густой и напряженной до звона в ушах. Каждая капля воды, падающая где-то в темноте, звенела, как удар молотка по наковальне.
- Ты сегодня герой. Даже не думал, что можешь так быстро двигаться, с твоими-то ребрами, - наконец проговорил он тихо. Голос его был усталым и хриплым от пыли и невысказанного. Его собственные ребра ныли в унисон с ее болью, шрам на запястье пульсировал тупым, навязчивым теплом.