Айрин не пошевелилась. Лишь глубже вжалась спиной в холодный камень и прикрыла глаза.
- Если бы Мидас лучше приглядывал за ним, мне бы не пришлось нырять, - она поморщилась, резко сжав челюсти. Словно само упоминание необходимости этого действия обжигало ее изнутри.
Лукас рискнул бросить на нее быстрый взгляд. В полумраке ее профиль казался резким от худобы, на грани истощения. Он почувствовал всплеск чего-то острого и колючего. Раздражения? Страха?
- Ты к нему привязалась. Признай.
Она резко повернула голову. Глаза, узкие щели во тьме, сверкнули в его сторону холодным, предупреждающим огнем.
- Не придумывай то, чего нет, - тихо прошипела она. Жар, внезапный и яростный, подкатил к ее лицу, заставив кожу гореть. Она снова откинулась на спину и закрыла глаза, - просто не хочу, чтобы Мидас ныл, если он сдохнет по глупости. Очень отвлекает от цели.
- Все равно спасибо, - Лукас потёр шрам, пытаясь заглушить эхо ее ярости, - ты хорошо держишься. Нэн говорит, что быстро восстанавливаешься. Найды… они… - он замолчал, подбирая слова, чувствуя, как неловкость сковывает язык, - вы… ваша кровь и правда такая сильная?
Айрин не открывала глаз. Казалось, она превратилась в камень. Только напряжение в плечах, в сжатых кулаках выдавало бурю внутри. Пальцы на коленях побелели.
- А ты думаешь почему на нас охотятся? - голос её казался безжизненным, но в нём таилась бездна горькой иронии.
Воспоминание ударило Лукаса с физической силой - стена в кабинете командира. Ряды костей. Пестрые пряди, как трофеи. Его бросило в дрожь, по спине пробежали мурашки. Глоток воздуха застрял в горле.
- На тебя… часто с тобой так? - слова вырвались сдавленно, пропитанные внезапным, леденящим сочувствием и любопытством, от которого ему стало стыдно.
Она взметнулась. Резко, как зверь, спугнутый у водопоя. Повернулась к нему всем корпусом, игнорируя боль в ребрах. Глаза, широко раскрытые в полумраке, пылали чистым, неконтролируемым огнем. В них не было страха - только ярость и глухая, вековая боль.
- Если бы я была чистым найдом, то меня бы разобрали на части гораздо раньше. Но я научилась маскироваться. Моя кожа не такая ценная, как и кровь.
- Она у тебя красная. Как у людей, - он почти неосознанно провел рукой по своему предплечью, ощущая под тканью шрам.
- Меня это не радует.
- Почему? Ты сама наполовину человек и все равно ненавидишь людей? Не все люди плохие, сама видишь, - он кивнул в сторону костра, где сидели беженцы. Голос его звучал почти умоляюще, как будто он пытался убедить не только её, но и самого себя.
- Не все. Но большинство. А среди большинства выискивать хороших - гиблое дело.
Она отвернулась, снова уставившись в темноту. Они оба замолчали. Тишину разорвал внезапный, чистый взрыв детского смеха - Чуми догнал кто-то из ребятишек в их игре со светлячками и тот весело заверещал. И от этого беззаботного звука в груди Лукаса начал подниматься непонятный, чужой страх - острый, как лезвие, и холодный, как озерная вода. Ее страх. Дети. Этот страх сжимал его горло, заставляя сердце биться чаще.
- Ты… - он снова замолчал, слова застревали комом. Воздух казался густым, его было трудно вдохнуть. Шрам горел, - Наблюдатели. Ты говорила, они часто выбирают детей…
Голос его сорвался на шепот, но в нем дрожала вся его накопленная за эти дни ужаса тревога.
- Да.
Айрин ощутила волну леденящего холода, идущую от него. И страх. Глубокий, первобытный страх перед тем, что он боялся даже осознать. Но вопросы глодали его изнутри. Это раздражало до бешенства. Его настойчивость, эта невероятное, слепое упорство докопаться до истины, до дна ее личного ада. Она вцепилась в край рубахи так, что ткань натянулась, а пальцы побелели и суставы выступили буграми.
- Ты убивала таких детей? - выдохнул он.
Она молчала. Казалось, время остановилось. Даже капли перестали падать. Только тяжелое дыхание Лукаса и далекий треск костра нарушали гнетущую тишину. Она чувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. Говорить? Молчать?
Лукас задумчиво, нервно потер шрам. И в нем взыграло знакомое, едкое раздражение. Не его. Ее раздражение на его назойливое копание в ранах, которые никогда не заживут.
- Зачем ты спрашиваешь? Убедиться, что я - чудовище?
- Нет! - его ответ прозвучал резко, но в нем не было сомнения, - просто я боюсь. Боюсь, что однажды тоже…
Он не договорил. В памяти всплыло с болезненной ясностью: его тело, выворачиваемое неведомой силой при приближении Тэвиша, его собственный вой, полный отчаяния и мольбы о прекращении. Именно так, как она и предупреждала. Если этот кошмар будет длиться годами… Да, он сойдет с ума. Или станет таким же, как она. Холодный пот выступил у него на спине.