Она медленно, с видимым трудом, словно каждое движение причиняло боль, отвернулась от него. Ее взгляд скользнул по черной глади озера, по отблескам огня, прыгающим на стенах, как пойманные души, по детям, которые робко, озираясь, пытались возродить игру со светлячками, но веселье уже было отравлено.
- Айрин…
Она уже поднималась.
- Ты выбирай сам, - бросила она через плечо, голос снова обрел ледяную твердость, но в нем слышалась бездна усталости, - а я свой выбор сделала.
Она не стала оглядываться. Не взглянула на его побелевшие от шока и отчаяния черты. Просто растворилась в темноте, шаг за шагом, уходя глубже в недра, к самому сырому, самому холодному углу пещеры. Подальше от обжигающего тепла костра, от чужих, цепких взглядов людей, от его невыносимых вопросов, от огоньков Мидаса, от проклятых видений женщины с ножом и маленькой девочки с голубой кровью на полу…
Она прошла, как тень, мимо Гека. Он стоял, прислонившись к груде холодных камней, наблюдая за ее уходом. Его лицо в полумраке было непроницаемо, но кулаки были сжаты. Он видел. И, возможно, понимал больше, чем хотелось бы.
Гек тут же направился к Лукасу и хлопнул того по плечу, отчего брат вздрогнул.
- Она тебе угрожала? - тихо пробурчал Гек Лукасу, когда Айрин скрылась во тьме, - у нее был видок, будто она хочет кинуться на тебя и отрезать язык, - он многозначительно хмыкнул, - не позволяй ей вертеть собой.
Лукас промолчал, наблюдая как Гектор снова направился на разбор завала. Он продолжал стоять посреди пещеры, среди притихших людей, среди призраков погасших светлячков и эха ее страшных слов. С камнем безысходности на сердце и жгучим, как ожог, вопросом о том несказанном «или», которое повисло между ними тяжелее каменных сводов.
***
Прошло еще несколько дней или ночей - дни, измеряемые не солнцем, а падением камней в завале, угасанием факелов и учащенным стуком сердца в кромешной тишине. Воздух стал густым, пропитанным едким дымом горелой мешковины, человеческим потом и неподвижной тревогой.
Голубоватые светлячки Мидаса плясали под сводами, отливая призрачным, временным сиянием на кварцевых прожилках стен. Красиво и жутко до тошноты. Как кружево, сотканное из холодного света.
Гек прислонился спиной к ледяной стене, чувствуя, как камень впитывает жар его воспаленной раны под рваной рубахой. Наблюдал, как Ен и Жан, лица, исцарапанные пылью и усталостью, осторожно поддевают ломом очередной ключевой валун в завале. Его привычная, едкая язвительность притупилась, выгорев дотла, как последний уголек в очаге. Осталось лишь угрюмое, животное упорство, закаленное службой. Рядом, на скользком камне, Мидас вдруг согнулся пополам. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла, потом - мучительные рвотные спазмы. Светлячки заморгали и потухли.
- Опять? - прошептала одна из женщин, резко отводя глаза, как от прокаженного. Страх и отвращение читались в ее взгляде.
Старуха подползла к нему, шаря в складках юбки. Она поднесла к его синим губам бутылку разбавленного рома из поцарапанной, грязной бутылки.
- Глотни, сынок, - голос ее был хриплым, но неожиданно нежным, как у бабки у постели внука, - промоет гадость внутри. Облегчит.
Мидас с трудом проглотил огненную жидкость, закашлялся так, что казалось, вывернет легкие наружу. Его глаза, мутные от боли и истощения, нашли Чуми. Малыш сидел у ног Айрин, сосредоточенно строя шаткую башню из плоских, мокрых камешков, подобранных у озера.
Айрин... не отодвигалась. Ее спина была напряжена, но рука - та самая, что держала нож, что била врагов, легла, почти невольно, на его теплую, мягкую макушку, когда он потянулся за очередным камешком, рискуя опрокинуть свое творение. Жест был небрежным, отстраненным, но Лукас, таскавший тяжелые камни, заметил.
Заметил и то, как ее острый, всегда настороженный слух ловил тихий разговор женщин рядом. О пропавших коровах. О яблонях в родной, сожженной деревне. И даже, он не поверил своим ушам, Айрин коротко, отрывисто буркнула что-то про то, что рыбешка в озере скоро кончится, если так ловить. И старуха, та самая, что давала ром, просто кивнула в ответ, как равной, без тени страха.
Лукас почувствовал сквозь связь необычное, почти чуждое состояние Айрин. Знакомая, острая ярость, ее броня, притупилась и отступила. На смену пришла глубокая, тихая, почти физически ощутимая печаль, разлитая в самом воздухе вокруг нее. И… под ней - странное, немыслимое умиротворение. Как будто этот каменный гроб, эти мерцающие голубые огоньки, даже назойливое, цепкое тепло Чуми у ее ног были не ловушкой, а невероятным, хрупким островком покоя после вечной, изматывающей погони.