Дорога на волю оказалась адом, вывернутым наизнанку. Узкие щели, где камни царапали спины до крови и сдирали кожу с колен. Скользкие, почти вертикальные спуски в кромешной, давящей тьме, где каждый шаг мог стать последним.
Айрин, худющая и ловкая, с трудом протискивалась сквозь тиски, ее дыхание было частым, прерывистым. Чуми плакал тихо, жалобно, прижимаясь липким лицом к шее Мидаса, чье лицо в редком, дрожащем свете светлячков было землисто-серым, как у покойника. Его рвало на каждом привале, сухими, мучительными спазмами. Его поили последним ромом, а он лишь на мгновение возвращал тусклый огонек в затуманенные глаза, прежде чем боль снова сводила его пополам.
И вот факелы начали гаснуть. Один за другим. Жирное, коптящее пламя последних масляных фонарей угасало с шипением и чадным удушливым дымом, окутывая их едкой пеленой и нарастающей, всепоглощающей, абсолютной чернотой.
Паника - старая, знакомая до костей, паника склепа, схватила Лукаса за горло ледяными клещами. Темнота. Опять. Воздуха не хватало. Сердце колотилось, как бешеное, пытаясь вырваться из груди. Гул в ушах нарастал. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, как ладони становятся липкими от холодного пота. Снова... снова здесь, в подземной пасти, в гробу без крышки... Тэвиш...
И вдруг... в эту накатывающую, парализующую волну его личного ужаса врезалось нечто потрясающее. Не свет. Не звук. Не запах. Ощущение. Абсолютное, леденящее, как горная вершина, спокойствие.
Темнота вокруг перестала быть врагом. Она перестала давить. Она стала... панцирем. Другом. Непроницаемым щитом. В ее густой, бархатной черноте не было угрозы, только мощь, древняя и безразличная. Скрытность. Невидимость. Безопасность.
Лукас замер, пораженный до глубины души. Это было... ее. Айрин. Ее состояние души, ее сущность, переданная через проклятую нить.
Ее холодное, совершенное слияние с темнотой, умение стать его тенью. И это ощущение... оно захватило его, как мощное течение. Оно было чужим, обжигающе холодным, но в нем была невероятная, первобытная сила. Сила, которая погасила его панику, как ведро ледяной воды гасит тлеющие угли. Он дышал этой тьмой. Он чувствовал ее объятия. И в них не было страха.
- Мидас! - рявкнул Гек из непроглядной темноты впереди, - светляков, Анфи тебя дери! Хоть искру! Тут обрыв, яму не видно! Один шаг и всем крышка!
Из густой черноты, слабо, с надрывным усилием, вспыхнули три бледно-голубых огонька. Их неровный, дрожащий свет, похожий на последние вздохи, едва очерчивал скользкий край камня под ногами. Мидас, почти вися на плече Лукаса, выдохнул хрипло, с каждым словом захлебываясь:
- Держитесь... за свет... Идти... осторожно... не могу... больше...
Они шли на ощупь, ведомые этими умирающими искорками и тем холодным, чужим, но невероятно сильным спокойствием, которое Лукас теперь черпал из связи, как из спасительного родника в пустыне. Темнота больше не давила. Она не была пустотой. Она стала их союзником. И где-то впереди, слабый, как первый вздох новорожденного, забрезжил серый, невероятно желанный свет.
Рассвет? Закат? Не важно. Это был Выход. Воздух. Небо. Или смерть. Но это было впереди.
***
Свежий горный воздух ударил в легкие, как хлыст - резкий, ледяной, невероятно сладкий после спертой сырости подземелья. Они вывалились из шахт на узкий горный карниз под низкое, свинцовое ночное небо, усыпанное алмазной россыпью звезд. Воодушевление, дикое и первобытное, на миг затопило всех. Мужики зарычали от облегчения, дети заплакали от счастья, даже Гек присвистнул сквозь зубы, запрокинув голову к бескрайнему, холодному куполу.
Лукас глубоко, до боли в груди, вдохнул. Воздух пах прелой листвой, дымом далеких очагов и свободой. Даже Айрин замерла на мгновение, ее плечи распрямились, а взгляд, острый и настороженный, скользнул по открывшейся панораме.
Они стояли высоко в горах. У их ног обрыв круто уходил вниз, в кромешную темноту. Очень далеко внизу, у подножия гигантской стены, в черной чаше долины, тускло мерцали огоньки маленькой деревушки. Оттуда, с этой высоты, долина казалась лишь началом огромного, лесистого склона, уходящего вдаль чередой холмов. А еще дальше, на самом краю горизонта, за грядами этих холмов, угадывался огромный, смутный световой шлейф - город. Его было видно лишь благодаря высоте, на которой они стояли. Сердце Лукаса екнуло. Земли Дейдана. До деревни внизу крутой, опасный спуск. А до города - не меньше недели пути.
- Костер! - рявкнул Жан, трясущимися от усталости руками указывая на заросли низкорослого кустарника у подножия утеса, - надо согреть детей!