Мужики, движимые инстинктом, тут же набросали охапки веток и листьев. Искра, вспышка, и яркое пламя, теплое и живое, заплясало в ночи, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на скалы. Они ночевали под открытым небом, завернувшись в остатки одежд и плащей. Дети затихли у огня, сбившись в кучки, как цыплята.
Лукас сидел, глядя на звезды, чувствуя сквозь связь необычную тишину Айрин - глухое, напряженное ожидание. Она не спала, ее взгляд был прикован к огням деревни внизу. Как страж.
Утро встретило их пронизывающим ветром и колючей изморосью. Воодушевление испарилось, как роса. Спуск по мокрым, осыпающимся склонам ущелья был опасным и изматывающим. Дети ныли, спотыкались, кутались в тряпье, которое тут же промокало насквозь. Мидас еле волочился. Чуми захлебывался плачем на руках Лукаса. Гек ковылял, стиснув зубы от боли в боку. Он помог старухе, чувствуя, как холодный дождь стекает за воротник.
Айрин шла последней, едва переставляя ноги. Ее фигура, худая и напряженная, казалась высеченной из мокрого камня, но каждое движение давалось с видимым усилием. Лукас, несущий на руках задремавшего Чуми, замедлил шаг, поджидая ее на краю грязной, разбитой дороги, ведущей к первым покосившимся избам. Он протянул ей свободную руку, его взгляд был полон тревоги.
- Дай помогу, - глухо сказал он.
Айрин лишь резко мотнула головой, отстраняясь. Ее глаза, запавшие от усталости, метнули в него холодную искру.
- Не надо, - прошипела она, с трудом переводя дыхание.
Она буквально вырвалась вперед, заставив Лукаса отпрянуть, и зашагала к деревне, стиснув зубы так, что выступили скулы. Казалось, она черпала силы из одной лишь ярости на собственную слабость.
Деревушка встретила их не гостеприимно, а стеной страха и отчаяния, витающего в самом воздухе. Избы, покосившиеся, почти руины, с глухими, как слепые глаза, потухшими окнами. Пустые закрома под навесами стояли зияющими черными пастями. Осторожные, испуганные лица мелькали в щелях ставней, бледные и изможденные, как у призраков.
Староста, сухой, как щепка, старик с глазами-щелочками, едва державшийся на ногах, вышел к ним, опираясь на палку. Его взгляд, тусклый и безжизненный, скользнул по оборванцам, по плачущим от холода детям, по потухшим глазам женщин и остановился на Айрин, на ее странных, пёстрых прядях, выбившихся из-под капюшона. В его глазах мелькнул немой ужас.
Прежде чем староста успел открыть рот, из-за ближайшего плетня сорвались две тощие, костлявые собаки. Они с бешеным, хриплым лаем бросились к группе, оскалив желтые клыки, слюна летела клочьями. Дети вскрикнули, прижались к матерям.
Айрин шагнула вперед, между собаками и группой. Она не крикнула, не замахнулась. Из ее горла вырвался низкий, рычащий звук, короткий, отрывистый воркующий щелчок, переходящий в угрожающее горловое урчание.
Собаки замерли как вкопанные, словно получив удар плетью. Их лай оборвался на полуслове. Они съежились, опустили хвосты и головы, заскулили жалобно и коротко, а затем, пятясь, шарахнулись обратно за плетень, поджав хвосты. Староста побледнел еще больше, его рука с палкой задрожала.
- Она своя, - тихо, но твердо проговорила Нэн, вытирая лицо грязным рукавом.
Староста перевел потухший взгляд со страшной находки на старуху, потом снова на Айрин. Ужас в его глазах сменился глубокой, безнадежной усталостью. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от кошмара.
- Простите, нечем помочь, - сказал он резко, без предисловий, перекрывая начало речи Лукаса. Голос скрипел, как несмазанная дверь, и был полон такой же безысходности, как и все вокруг, - земля тощая. Урожай скудный. Скот подох. Зима на носу. Своих ртов не прокормить. Все, что было - съели. Идите своей дорогой. Не задерживайтесь.
Он отвернулся, будто отгоняя назойливых псов, но в этом жесте не было злобы, только предельная усталость и отчаяние. За его спиной глухо захлопнулась калитка, щелкнул засов. Из-за заборов снова поднялся тревожный, но уже более приглушенный лай собак.
Лукас почувствовал, как ледяная волна разочарования и глубочайшего стыда накрывает его. Он обернулся к группе, к ожидающим взглядам, полным немой надежды и уже зарождающегося страха, к дрожащим от холода детям, к старухе, которая тихо плакала, утирая лицо грязным рукавом. Его сердце сжалось в тисках невыносимой жалости и чувства долга.
Он отвел Айрин в сторонку.
- Надо вести их дальше, - сказал он сквозь стиснутые зубы, пытаясь звучать тверже, чем чувствовал, глядя на Айрин, - до следующего селения. Или до большой дороги. Бросить их здесь - все равно что убить собственными руками!
Ее глаза, грозные, как осеннее небо, горели холодным, неумолимым огнем.