- Нет.
- Что значит нет? - голос Лукаса зазвенел от возмущения, но в нем дрожали и боль, и растерянность, - ты видишь их? Среди них нет ни охотников, ни воинов. Это обычные фермеры. Они не выживут здесь! Без еды, без крова…
- И не выживут с нами! – резко парировала Айрин, рассекая его эмоции. Она шагнула к нему, оттесняя в сторону от группы.
- Проснись, Лукас! Оглянись! - она почти крикнула, ее глаза буквально сверлили его, - группа медленная и шумная. Ты говорил, что Тэвиш был рядом с пещерой, значит он знает примерное направление, куда мы выйдем! У нас не больше трех дней форы. Если мы потащим их за собой, этот обоз… - она резко махнула рукой в сторону беженцев, - …мы ее потеряем и притащим их прямиком под клыки Тэвиша! Ты хочешь их спасти? Тогда перестань играть в святого! Оставь! Пусть идут своей дорогой! Тихо и незаметно! Гончий их не тронет, он охотится на нас! У них в сто раз больше шансов выжить группой без нас, чем стать мясом рядом с нами!
Слова Айрин вонзились в Лукаса, как лезвия. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Лукас побледнел. Его губы дрожали. Перед глазами мелькнули картины: Тэвиш, врывающийся в их медленно бредущую группу, разорванные тела, его истеричный смех, крики, кровь, дети… Он сглотнул ком горькой слюны. Она… она была права. Чудовищно права.
- Это… это бессердечно! - вырвалось у него, но уже без прежней силы, почти шепотом, больше как отчаянная попытка ухватиться за ускользающие идеалы, - бросить их на произвол судьбы... когда только-только вывели их из-под земли! Они не поймут.
- Пусть не понимают, - перебила его Айрин, ее голос стал ниже, опаснее, полным ледяной ярости, направленной не только на него, но и на жестокость мира, - лучше пусть ненавидят нас, чем обманываются ложной надеждой! Если ты их подставишь под удар - вот это будет по-настоящему бессердечно, Лукас! - прошипела она.
В глазах бушевала буря - ярость, усталость, и то самое отчаяние от его упрямого непонимания.
- Когда ты поймешь, что не можешь спасти всех? Никто не может! Игра в благородство погубит и их, и нас! Смотри правде в глаза! Ты достаточно для них сделал. Учись выбирать, учись жертвовать малым ради большего, пока не стало слишком поздно для всех!
Решение группы далось мучительно. На лицах читалось море чувств: от тупого шока и страха у молодых матерей, прижимавших детей, до горького понимания в глазах стариков. Жан и Ен, остальные мужики, молча кивнули. Они были фермерами, не воинами, но инстинкт выживания и опыт тяжкой жизни подсказывал им, что так надо. Приняли их решение тяжело, но без сопротивления. Жан, тяжело вздохнув, подошел к Лукасу с Геком и сжал их руки в своей мозолистой ладони - жест крепкий, мужской, полный немой благодарности и сожаления. Другой - одобряюще похлопал Мидаса по плечу.
Женщины плакали, обнимая детей, их рыдания смешивались с шелестом дождя. Старушка Нэн подошла к Лукасу с Геком. Ее дрожащие, костлявая руки легли им на головы в благословении, а голос, тихий и прерывистый, прошептал:
- Да хранят вас Боги, сынки…
Потом она обернулась к Айрин, которая стояла чуть поодаль, отвернувшись, будто разглядывая дорогу. Старуха подошла к ней, не обращая внимания на остекленевший от ужаса взгляд молодой матери.
- И тебя, дитятко... - старуха неловко, но с теплотой похлопала Айрин по руке, зажатой в кулак под плащом, - оставайся такой же сильной духом.
Ее голос дрогнул. Айрин не отстранилась, но и не повернулась. Лишь едва заметно кивнула, сжав губы. В ее глазах, устремленных в серую даль, мелькнуло что-то неуловимое - не растроганность, но... резкая, колючая искра, похожая на боль от прикосновения к горячему углю. Лукас, стоявший рядом, сквозь связь почувствовал внезапную, короткую волну тепла - нежной, почти незнакомой печали, которая тут же была раздавлена привычной ледяной броней.
Но одна, молодая женщина, с глазами, полными озлобленной боли, вдруг вырвалась вперед, оттолкнув старуху, тыча пальцем в Айрин:
- Мы делились последним! Грели у костра! А ты... уговорила их бросить нас? Мы же спасли тебя!
Айрин медленно повернулась к ней. Ее взгляд встретился с взглядом женщины. В ее глазах не было ни злобы, ни жалости. Только все та же холодная, неумолимая ясность, как у горной реки, сносящей все на своем пути.
- А теперь я спасаю вас, - произнесла она тихо, но так, что слова, как камни, упали в грязь под ногами, прозвучали громче крика. От этого спокойствия у женщины даже дыхание перехватило.
Она развернулась и пошла прочь от группы не оглядываясь. Ее силуэт быстро растворялся в пелене дождя и утреннего тумана, словно призрак, уходящий обратно в свою стихию.