Ниже по склону, меж замшелых, почерневших от влаги валунов, рвалась вниз узкая речонка. Холодная, серая вода с грохотом перекатывалась через камни, разбиваясь в пену о каменные зубы русла. Потом, сорвавшись с последнего уступа, речонка всей своей яростью рушилась в небольшое озерцо, взметнув тучу брызг и взбаламутив воду у места падения. Но уже через несколько шагов вода затихала, став темной и обманчиво спокойной, как затягивающая гладь болота.
У самого края, там, где еще колыхалась белесая пена, в ледяной, сковывающей воде стоял Чуми в сапогах Айрин. Его худенькие ножки утопали в огромной обуви до бедер, а тонкая, кривая палка, которую он с нелепым усердием тыкал в воду, казалась жалкой соломинкой против темной глубины под ним.
Рядом, на плоском, отполированном дождями камне, сидела босая Айрин. Неподвижная, как часть скалы. Спина ее плащом, была неестественно прямой, но в скулах, резко очерченных недавним голодом и усталостью, затаилась знакомая Лукасу боль. Она была бледнее утреннего тумана, тень под глазами лежала синяками, но движения, когда она протянула руку, чтобы поправить малыша, были точны, как всегда, отточенные годами выживания.
У Чуми в спутанных волосах торчали две короткие, кривые веточки, напоминающие жалкие рожки лесного духа. У ног Айрин лежала связка сырой, серебристой рыбы, перевязанная веревкой из травы. Рядом - аккуратная кучка белых костей и чешуи. Одна рыба была съедена.
- Не так, - резко, но без злобы прозвучал голос Айрин, - я же тебе говорила, балда. Не тычок, а удар, - она ловко, почти не глядя, выхватила палку из его рук, показала движение - короткий, хлесткий взмах сверху вниз. Палка шлепнула по воде с мокрым хлопком, - видишь? Оглушена и больше не уплывает.
В заводь вдруг выпрыгнула лягушка, испуганная ударом, и Чуми залился довольным, булькающим смехом, хватая обратно свою «дубинку» и колошматя воду. Его смех, чистый и неожиданный, звонко разбил утреннюю сырую тишину.
- Мидас его искал, - сказал Лукас, выходя из зарослей, стараясь звучать спокойно, но голос выдавал напряжение, - поднял панику. Пол лагеря перевернул. Думал, пропал.
Айрин не повернулась. Она смотрела, как Чуми с новым рвением лупит по воде, распугивая все живое.
- Чуми стало скучно, а нянька дрых, - ответила она наконец.
Голос был ровным, но Лукас уловил в нем едва слышную нотку не то оправдания, не то усталого снисхождения к его промаху.
- Ребенку нужно движение, а ему - покой. Не хотела будить.
Она наклонилась, подхватила Чуми под мышки и вытащила его из ледяной воды. Малыш пискнул от неожиданности, но не заплакал, лишь протестующе забурлил. Лукас подошел ближе и сел на соседний камень. Сырость камня тут же проступила сквозь ткань штанов, обжигая холодом. Он кивнул на веточки в волосах Чуми, пытаясь найти хоть какую-то нить нормальности.
- Зачем рога?
Айрин, сняла с него огромные, тяжелые для ребенка сапоги и вытирая мокрые ноги Чуми краем своего плаща, не глядя ответила:
- Чу должен быть с рогами.
В ее тоне сквозила простая, почти детская логика, лишенная иронии. Как будто украсить ребенка ветками - самое естественное дело на свете. Лукас почувствовал неловкую теплоту где-то под ребрами, от этой неожиданной, странной заботы.
- Тебе не тяжело? - спросил Лукас тише, глядя на ее впалые щеки, - ты еле держишься. Еще и рыбу ловила… Рано утром. В холоде.
- Надо двигаться через боль, - отрезала она, поднимаясь и отряхивая руки от невидимой грязи, - или потом не встану.
Она отвернулась чтобы надеть сапоги, но Лукас увидел, как сжались ее веки, будто сдерживая волну тошноты или головокружения.
Они замолчали. Речка журчала с назойливой монотонностью. Чуми копошился у ног Айрин, пытаясь снова сунуть пальцы в воду. Лукас смотрел на ее профиль, на тонкую, напряженную линию губ.
Ночной разговор о семи Меченых, о мертвом Наблюдателе висел между ними тяжелым, невысказанным грузом. Он видел, как ее взгляд стал острее, как пальцы слегка сжались в кулак. Она чувствовала его вопросы, его желание копнуть глубже. Она повернула голову, губы уже складывались для колкости, для отпора… Но Лукас опередил.
- Я вчера эту речку не видел, - вдруг, громче, чем планировал, сказал Лукас. Он указал на воду, на ее темную гладь, - был поблизости. Наверное, мой нюх притупился от усталости.