Ее рот остался приоткрыт. Удивление мелькнуло в темных глазах, смыв на миг привычную настороженность. Колючесть, собиравшаяся в броню, ослабла и отступила. Она опустила взгляд на воду, потом на него, словно впервые разглядывая не врага, а… человека. Странного человека.
- Ее же слышно издали, - в голосе появилась тень усталого недоумения, - и водой пахнет на весь лес, - она помолчала, словно прислушиваясь к журчанию, к крикам птиц вдали, - как вы, люди, вообще выживаете? Привыкли к грызне в своих муравейниках, что не слышите настоящей жизни.
- Я слышу… - начал Лукас, сбитый с толку поворотом разговора, чувствуя легкий укол стыда за свою невнимательность, - просто устал, как выбитая кляча. В городах тоже непросто выживать. Ничуть не легче чем в лесу, - упрямо буркнул он, защищая свой мир.
- Весь ваш навык выживания в городе - не попасться в зубы более сильному. Смотреть чтобы не ограбили, не прирезали в подворотне, не обхитрили или не позарились на твое добро, - съязвила она, холодный огонек вернулся в глаза, - не умеете жить в мире - ни в лесах, ни в деревнях, ни в грязных ульях, что зовете городами.
- Ты очень категорична, настаивал Лукас, - может в каких-то городах так и есть, но только потому что не работает закон. Я был стражем…
- Все ваши законы существуют, потому что вы не умеете сдерживать свою жестокую природу. И ты так говоришь, потому что не видел иного!
- Иного? - Лукас вспыхнул, - А было с чем сравнивать?
- Было. Только вы этого не хотите видеть. В городах найдов не надо озираться, боясь удара в спину. Там сила в умении слушать землю под ногами, а не в кулаке. И "свой" - это не просто сосед, а... - она запнулась, и в голосе прозвучала глубокая, старая усталость, - ...а тот, кому доверяешь жизнь. И для этих простых правил не нужен особый закон - он вписан в саму жизнь. Это и есть мир, который вы разменяли на свои каменные клетки.
- У… у найдов есть города? - недоверие прозвучало в его голосе прежде, чем он успел его сдержать. Образ найда-горожанина не укладывался в голове.
Она резко повернулась к нему, прямая и худая, как тростинка. В ее взгляде вспыхнул знакомый холодок, смешанный с обидой.
- Удивлен? - спросила она, и в голосе зазвенела сталь, - то, что наши дома не лезут в небо и не воняют помоями на версту, не значит, что их нет. Просто мы строим иначе. Вписываем в лес. В скалы. Под землю. Меньше шума - дольше живём. Прячемся. От вас.
Последние слова упали, как камни. Лукас опустил глаза. Ему вдруг стало невыносимо стыдно. Вспомнились аккуратные ряды черепов и пёстрых скальпов на стенах гарнизона. Сколько раз он слышал: «Звери. Убивать без жалости». Но ведь все это говорили… люди. И он, сам того не замечая, верил. Ком горячего стыда встал в горле.
Но ведь… я не такой, - хотел сказать он, но язык прилип к небу.
- Я не знал, - его фраза казалась жалким оправданием. Плечи поникли.
- Верно. О таком в людских книжках не напишут, - она брезгливо пожала плечами, - удобней думать, что мы живем лесах, как дикари. Но с этим уже ничего не поделать. И пусть остается все как есть. А книги… книги пусть у каждого будут свои.
- Свои? У вас… - его вопрос захлебнулся стыдом, он почувствовал себя глупым мальчишкой, - у вас… и книги есть?
Лукас не мог скрыть изумления. Айрин резко выпрямилась. Глаза ее сверкнули гневом, как от пощечины. Она схватила Чуми и крепко прижала к себе, будто защищая его от самого вопроса, от этой глупости.
- Есть. Только ваши книги лишь мертвые знаки на бумаге, а наши - сама жизнь, застывшая в звуке и камне. Голос земли.
- Это… как?
- Щелканье веток. Рык зверя. Гул в скалах, - ее голос был низким, колючим, как хвоя, каждое слово вбивалось, как гвоздь, - для вас просто шум. Для нас же - речь. Той же речью мы и пишем наши книги. Высекаем узор на камне, что запоет под ветром нужным гулом, вырезаем знак на дереве, что защелкает, как сухая ветвь, - она резко махнула рукой в сторону журчащей речки, в сторону леса, будто указывая на невидимые знаки повсюду, - но вы всегда глухие и слепые. Вам проще уничтожить то, что вам кажется необъяснимым.
В его голове никак не укладывался масштаб: весь мир, как одна огромная, живая библиотека, а они, люди, даже не догадывались, что умеют читать.
- Высекать узор... чтобы он звучал... - он медленно покачал головой, в его голосе звучало оглушающее изумление перед чужой, непостижимой грандиозностью, - мы... мы даже представить такого не могли.
Горечь в ее голосе сменилась ледяным презрением.
- Верно. О таком в ваших книжках из мертвых знаков не напишут.
Лукас сел на камень и молча наблюдал за ними. Стыд за собственное невежество грыз его изнутри, но сильнее был странный, навязчивый интерес. Не просто любопытство к чужой культуре - тяга к ней самой. К той силе, что сквозила в каждом ее движении, даже когда она поправляла веточки в спутанных волосах Чуми или терпеливо показывала, как затянуть узел на хвосте серебристой рыбины. Он видел, как она сдерживала раздражение, когда малыш с детской наивностью выронил рыбу обратно в воду, как ее пальцы, грубые и исцарапанные, неожиданно осторожно остановили его от падения.